— Мы узнали, что именно вам поручили эту деликатную и святую миссию, — сказала старая дама, — и мы счастливы познакомиться с вами.

— Для этого мы и приехали.

— Мы искали его всю войну, — продолжала старуха. — Трижды мы посылали людей, чтобы его найти, и трижды они возвращались с пустыми руками. Четвертый нас обманул, взял деньги и скрылся. Когда мы услышали, что туда поедете вы, у нас снова затеплилась надежда. О, мы очень надеемся на вас, сын мой, очень надеемся.

— Я постараюсь, госпожа. Сделаю все возможное.

— Он был такой молодой, такой замечательный, — сказала старуха, и глаза ее наполнились слезами. — Все говорили, что он станет гением в военной области. То же самое повторил и военный министр, когда приехал к нам в дом с соболезнованиями. Он сказал, что это большая потеря, очень тяжелая для всех потеря. Но он был моим сыном, и больше всех горевала я, прости, Бети. Ты, конечно, тоже, дорогая. Ты сохранила ему верность, оказалась достойной его. Помнишь, когда он приехал из Албании в отпуск на две недели? Всего на две недели, и вашу свадьбу пришлось справить второпях, потому что времени совершенно не было. У него было такое важное задание, что он не мог покинуть больше чем на две недели эту проклятую страну. Ты помнишь, Бети?

— Да, матушка, помню.

— Помнишь, как ты стояла у лестницы и плакала, пока он надевал мундир, а я пыталась успокоить тебя, да и себя саму тоже, и вдруг позвонили из военного министерства? Самолет вылетал через полчаса, и он сбежал по ступенькам, поцеловал тебя и меня и исчез. Ох, простите, — сказала старуха, — простите, что я все болтаю, я так сентиментальна, — и смахнула слезу. — Я всегда была такой.

В последующие дни они еще больше сдружились, и семья полковника присоединилась к их компании. Они ходили вместе играть в теннис, купаться, кататься на лодках, вместе проводили вечера в дансингах на берегу. Жене генерала не понравилось новое знакомство, но виду она не подавала. Ей не нравилось, что он часто прогуливался с Бети вдоль берега моря, не нравилось, как он вел себя в ее присутствии. Хотела бы я знать, о чем ты с ней так долго разговариваешь? О полковнике? А почему бы и нет? Когда старуха целыми днями только о нем и твердит, это я еще могу понять, а она… Нехорошо так говорить. У них общая беда. Они попросили меня оказать им услугу. Нужно отнестись к этому по-человечески. Ах, по-человечески… Я не понимаю твоей иронии. И вообще, я считаю иронию совершенно неуместной, когда речь идет о таких вещах, о смерти. Ну довольно. Всей этой чрезмерной страсти к погибшему двадцать лет назад мужу, с которым она жила всего две недели, есть одно простое объяснение… Да ладно, знаю я, что ты хочешь сказать: богатство старухи графини, наследство. Хватит, я не хочу больше это слушать. Мой долг — найти и привезти останки полковника. Ни о чем другом я и знать не хочу.

Затем Бети неожиданно исчезла на пару дней, а когда вернулась, он заметил, что взгляд ее стал холодным и усталым.

— Куда вы исчезли? — спросил он ее, встретив возле отеля. Она была в купальнике и в темных очках от солнца, закрывающих пол-лица. Он заметил, несмотря на ее загар, что она покраснела, назвав имя священника.

Она стала рассказывать, что свекровь хотела непременно лично попросить священника за своего сына и как она нашла наконец его по домашнему адресу, и свекровь успокоилась и…

Он ее не слушал. Словно оцепенев, он смотрел на ее почти обнаженное тело и именно тогда впервые спросил себя: что позволял себе с ней священник?

Затем пролетело еще много солнечных дней, и старая мать полковника по-прежнему рассказывала о добродетелях сына, который был надеждой всего военного министерства, и о древности своего рода, а Бети время от времени исчезала с курорта и, когда возвращалась, выглядела усталой и холодной, и он опять задавал себе все тот же вопрос.

Компания их по-прежнему сидела днем на просторной террасе отеля, они пили прохладительные напитки, а киноактриса, их недавняя знакомая, часто говорила ему:

— Вы, господин генерал, кажетесь мне самым странным человеком на всем курорте. На вас словно накинут таинственный покров, и стоит мне только представить, что после всех этих чудесных дней вы поедете туда, в Албанию, собирать убитых, у меня от ужаса мурашки по спине бегают. Вы мне напоминаете героя баллады одного немецкого поэта, которого мы проходили в школе, я, правда, не помню его имени. Вы точь-в-точь как герой этой баллады, который встает из могилы и скачет при лунном свете. Иногда я боюсь, что вы ночью постучите ко мне в окно. Нет, это просто ужасно!

И он смеялся, думая о своем, остальные восхищались закатом, а старуха, мать полковника, повторяла одно и то же:

— Как он любил все прекрасное в этом мире! — и утирала слезы.

Бети была все такой же прекрасной и загадочной, как и раньше, а небо — таким же голубым, и только на горизонте время от времени стали появляться тучи, черные дождевые тучи, направлявшиеся на восток, в сторону Албании…

Генерал встал. В палатке никого не было. Дождь больше не стучал по крыше, и, похоже, снаружи возобновились раскопки. Он вышел из палатки и увидел, что вокруг был все тот же сырой туман, покрывавший каменные склоны. Он понаблюдал за воробьями, порхавшими у самой земли, затем ему показалось, что туман стал сползать на северо-восток, туда, где должны были находиться памятник и старые телеграфные столбы с исчезающими в бесконечности пространства проводами.

Священник зажег керосиновую лампу и повесил ее над столиком. Их тени задрожали, переламываясь надвое наверху, там, где сходились крутые плоскости крыши палатки.

— Холодно, — сказал генерал, — проклятая сырость до костей пронизывает.

Священник принялся вскрывать консервную банку.

— Придется терпеть до завтра.

— Жду не дождусь, когда мы отправимся дальше. Я сам себе кажусь дикарем, и, кроме того, мы просто заросли грязью.

— Было бы хоть чуть-чуть потеплее.

— Такую работу нужно начинать летом, — сказал генерал.

Он знал, что летом это было невозможно, но ему казалось, что он испытывает облегчение, выпуская пар таким образом.

— Погода действительно неподходящая, — согласился священник. — Переговоры тогда слишком уж затянулись. Дипломатические проблемы.

— Чертовы проблемы, — буркнул генерал.

Он развернул на столе подробный топографический план кладбища и стал делать на нем пометки.

— Где сейчас, интересно, те двое, наши коллеги? Может, все еще раскапывают тот стадион?

— Тяжело им, — сказал священник. — У них полная неразбериха.

— А у нас кругом полный порядок. Мы самые современные в мире могилокопатели.

Священник промолчал.

— Только вот грязью заросли по уши, — добавил генерал.

Снаружи, из ночной тьмы, донеслась песня. Начавшись медленно, еле слышно, рожденная низкими, приглушенными голосами, песня все больше и больше набирала силу, и вот она уже взлетела и разбилась о палатку, как разбивается дождь или ветер в такие осенние ночи, и показалось, что палатка вздрогнула под ее тяжестью.

— Это поют рабочие, — сказал генерал, оторвавшись от карты.

Оба прислушались.

— У албанцев в некоторых районах есть такой обычай, — сказал священник. — Если трое-четверо мужчин собираются вместе, они всегда поют. Древний обычай.

— Может, это потому, что нынче субботний вечер.

— Может быть. Кроме того, они получили сегодня деньги и наверняка купили у какого-нибудь прохожего бутылку ракии.

— Я тоже заметил, что они не прочь пропустить время от времени по стаканчику, — кивнул генерал. — Похоже, и их тоска взяла от такой работы.

— Когда выпьют, они обычно начинают рассказывать всякие истории, — продолжал священник. — Самый старый из них рассказывает о войне.

— Он был партизаном?

— Похоже, да.

— Тогда эта работа неизбежно должна напоминать ему о годах войны.

— Разумеется, — согласился священник. — И песня для него в такой момент — потребность души. Что может доставить большую радость старому воину, чем извлечение из могил останков бывших врагов? Это своего рода продолжение войны.