Старик продолжал что-то говорить, но его уже давно никто не слушал.

— Странно, — произнес генерал полчаса спустя, когда их машина ехала в сторону Тираны. — Как может вступить в бой один-единственный человек?

— Они считают особой доблестью воевать в одиночку, — сказал священник. — И тому, кто воюет в одиночку, достается больше славы.

Генерал закурил и вздохнул.

— Закончился еще один день войны, — тихо сказал он.

Священник промолчал. Он смотрел на поля, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги. Их уже обожгли первые осенние ветра. Чуть дальше, на этот раз справа, простиралась Адриатика, широкая и безграничная.

Вдоль побережья тянулась цепочка невысоких округлых холмов. На их склонах, рядом с виноградниками, были могилы местных жителей, убитых в первый день войны.

Из обрывочных рассказов им удалось составить представление о том, что произошло в тот день на берегах двух морей, омывающих Албанию. Повсюду разнеслась весть, что враг пришел с моря, и из всех краин отправились в путь мужчины — группами по пять, десять, двадцать человек, с ружьями в руках — воевать. Они приходили издалека, не дожидаясь, пока их кто-нибудь позовет, преодолевали ущелья и ледники, чтобы спуститься в долины, и в их движении к морю было что-то древнее, некий инстинкт, растворенный в крови и передававшийся из поколения в поколение, из тех легендарных времен, когда зло всегда выходило из моря, как ужасный дракон, и нужно было уничтожить его прямо на берегу, пока оно не успело зацепиться своими когтями за землю. Это был вечный страх перед голубыми водами и перед открытыми просторами вообще, потому что зло всегда появлялось из долин, и они, спускаясь с гор, чтобы соединиться с остатками королевской армии, еще продолжавшей сопротивляться, едва почуяв запах моря и ощутив его безбрежное пространство, сразу же ощущали опасность, сливавшуюся в их восприятии с шумом волн в одно целое, в музыку битвы.

Так спускались в тот день десятки подобных групп. Затем на побережье они смешивались, люди в шляпах и очках — с высокими горцами из глухих селений, до сих пор жившими в средневековье, среди которых много было таких, кто не представлял даже, какое государство на них напало и с каким врагом они воюют, потому что это не имело для них никакого значения. Главным было то, что зло вышло из моря, и нужно было сбросить его обратно в море. Большинство из них никогда раньше не видели моря, и наверняка, когда перед ними вдруг открылась Адриатика, они пораженно воскликнули: «Ну и красота!», изумляясь тому, что оттуда могло появиться зло. Затем они презрительно оглядывали чернеющие вдали крейсеры с гигантскими орудиями, нацеленными на берег, проносящиеся над самой головой самолеты, десантные суда и сразу же, не медля, вступали в бой, как этого требовал древний обычай, и погибали один за другим, кто-то раньше, кто-то позже.

К концу дня подоспели те, кто шел из самых дальних горных селений. Даже не передохнув после долгой утомительной дороги, не задумываясь о том, что у них не было совершенно никаких шансов, они тут же вступали в бой, когда солнце уже садилось, в тот самый час заката, когда оккупанты мощными помпами уже смывали кровь с улиц захваченного Дурреса.

Запоздавшие горцы продолжали прибывать до наступления темноты, среди них были и одиночки, появлявшиеся словно тени на вершинах холмов, их, выхваченных из мрака резким светом прожекторов, тут же скашивали пулеметы, и тела их оставались лежать до утра, с волосами, влажными от ночной росы.

На следующий день их хоронили прямо там, где их настигла смерть, и могилы были разбросаны той весной повсюду, словно стадо овец разбрелось по прибрежным холмам, и никто не знал их имен и даже откуда они, чтобы, если уж имя неизвестно, написать на изголовье хотя бы название краины. Знали только, что приходили они отовсюду, начиная с тех мест, где в случае чьей-то смерти плачут только женщины, и заканчивая самыми северными высокогорьями, где покойников, по обычаю, оплакивают мужчины и где не только весь род одевается в черное, но в черное драпируют и каменную куллу[7] убитого, и после этого затягивают песню, и в тот раз в песне наверняка было что-то о море, о далеком и коварном море.

Весну сменило лето. Сквозь чужую землю пробивалась молодая трава. Она покрывала холмы, пышным зеленым ковром устилала долины и склоны гор и, не ведая преград, упорно захватывала каждый клочок земли.

Все начало лета генерал и священник, за которыми следовали албанский эксперт и рабочие, безостановочно колесили по дорогам Албании. Но им так и не удалось эксгумировать всю армию. Разгар лета они провели в пути, и за все лето им довелось отдохнуть не больше двух недель, потому что дела шли не очень хорошо.

На пресс-конференции, которую он провел у себя на родине перед тем, как во второй раз отправиться в Албанию, он даже не пытался скрыть от журналистов свою озабоченность. Да, он действительно запросил у албанского правительства разрешение продлить сроки поисковой экспедиции. Да, действительно, поиски затянулись дольше, чем планировалось. Да, вне всяких сомнений, возникли непредвиденные трудности. Нет, дело вовсе не в проблемах, создаваемых местным правительством. Нет, никаких проволочек со стороны нашего правительства тоже нет, деньги выделяются в достаточном количестве.

Журналисты, задававшие вопросы, как всегда, были бесцеремонны и во всем искали подвох. Отвечая им, он с трудом сдерживался, чтобы не обрушить на них весь свой сарказм: легко тут задавать вопросы, ребята. А вот хоть разок прокатитесь со мной по этим ущельям…

Стараясь быть предельно кратким, он должен был все же упомянуть о некоторых сложностях. Он ничего не говорил о недружелюбии местных жителей, о тоскливых песнях, об отсутствии взаимопонимания, он лишь вновь перечислил все остальное: сильнопересеченная местность, суровая альпийская зима, оросительные каналы, которые, как, вероятно, им всем известно, в коммунистических странах строят гораздо больших размеров, чем это необходимо, прошлогоднее землетрясение, повредившее много могил.

Стоило ему упомянуть о землетрясении, в зале впервые наступила тишина. И по характеру этой тишины на какое-то мгновение ему показалось, что контакт с залом совершенно утрачен: ни он, ни присутствовавшие в зале уже не слышали друг друга.

То же ощущение внезапно наступившей глухоты он испытал, когда впервые наткнулся в албанских архивах на данные о последствиях землетрясения. Неожиданным ударом оно встряхнуло покойников за год до его прилета в Албанию. Невольно поверишь, что это было своего рода предупреждение спящим, чтобы заранее известить их о его прибытии…

Пресс-конференция, как и вся суматоха этих дней: столпотворение у него дома, письма, телеграммы, звонки по телефону — все это осталось позади невнятным гулом, когда он вместе со священником в конце августа вновь сел на самолет, вылетавший в Албанию.

Вид из иллюминатора был прежний, столь же враждебный, как и в прошлый раз, и на пустынной посадочной полосе их ждали все те же люди, и произносили они те же самые слова, с той же холодной улыбкой и с теми же грамматическими ошибками, что и год назад.

Взгляд генерала на мгновение задержался на фразе: «Обычно мы дни напролет стоим у перил моста и курим». Он хотел было вычеркнуть ее из письма, но рука застыла в воздухе. Он криво усмехнулся, словно признавая свое поражение, и, оставив эту фразу в неприкосновенности, дописал письмо жене до конца.

С тех пор как он обратил внимание, что не только во время беседы с кем-нибудь, но уже практически постоянно у него невольно вырываются переполняющие его сознание обрывки чужих фраз, разговоров посетителей в гостиной у него дома, отрывки из писем или дневников погибших солдат, он пытался бороться с этим наваждением. Но оно, словно поток, прорвавший плотину, было таким сильным, что слова, фразы, а иногда целые рассказы тех, кто давно уже истлел в могиле, чем дальше, тем больше овладевали его сознанием. Они вытесняли все остальное, и он чувствовал, что с каждым днем постепенно уступает.