Порой он успокаивал себя тем, что ничего другого и ожидать не приходилось. Более того, опасение, что, используя слова и фразы покойников, он и сам как бы становится частью потустороннего мира, было уже совершенно бессмысленным. Он и так уже принадлежал им, медленно, день за днем и сезон за сезоном погружаясь в эту вселенную, из которой, что бы он ни делал, выбраться уже не мог.
Теперь он постепенно привыкал к ней, более того, бывали дни, когда вместо прежнего тягостного беспокойства он ощущал своего рода умиротворение. И одновременно с этим холодную радость оттого, что этот мир принял его.
Обычно мы дни напролет стояли, облокотившись на перила моста, и курили или сидели в небольшом деревянном сарае, хозяин которого написал у входа кривыми буквами: «Кофе — Оранжад». Нас, охранявших мост, было шестеро. Это была военная дорога, проложенная австрийцами еще во время Первой мировой войны и с тех пор совершенно заброшенная. Мы прибыли сюда сразу же после завершения восстановительных работ. Солдаты, чинившие мост, построили для нас дот и небольшую казарму. Так что к нашему прибытию все здесь было готово. Тяжелый пулемет мы установили в доте, а легкий на всякий случай держали в казарме.
Местность была пустынная и унылая. Каменистое, усыпанное мелкой галькой плато и только кое-где редкие деревца. Деревня совсем маленькая, едва ли домов десять. Это были каменные дома, у которых вместо окон узкие бойницы, точь-в-точь как у нашего дота.
Сначала мы просто умирали от скуки. Военные машины проезжали редко, а крестьяне относились к нам враждебно. Весь день мы болтались у перил моста и бросали камешки в поток. По ночам несли караул.
Но однажды по горной дороге пришел человек и привел трех ослов, нагруженных досками, ящиками и рубероидом. Это был спекулянт из города. За два дня он воздвиг сарай прямо у моста и у входа написал черной краской: «Кофе — Оранжад».
С того самого дня мы стали его завсегдатаями. Хотя он и написал «кофе» и «оранжад», на самом деле он продавал ракию и красное вино. Проезжавшие мимо солдаты останавливались у сарая и пропускали по стаканчику. Сарай как-то оживил это мрачное место. Случалось, и крестьяне захаживали туда и выпивали. Но им не нравилась тамошняя ракия и тем более вино. У них были другие заботы. Они приходили менять куриные яйца на патроны. Нам это было строго-настрого запрещено, но мы все это делали. Ночью в карауле выпускали почем зря очередь, а на следующий день заявляли, что истратили патронов вдвое больше, чем на самом деле. Сэкономленные патроны мы меняли на яйца.
Но эта ночная пальба до добра не довела. Мы вроде как сами накликали на себя беду. Через некоторое время нас действительно стали обстреливать партизаны. Если бы не дот, они бы с нами сразу разделались.
Первого убили на мосту во время ночного караула. Партизаны, похоже, пытались взорвать мост, но не смогли, потому что часовой поднял тревогу. Утром мы его обнаружили мертвым у перил. Он лежал в странной позе, с открытым ртом. Вы видели фильм «Смерть велосипедиста»? Когда я смотрел этот фильм, я чуть не заорал в кинозале. Он лежал точно так же.
Через две недели погиб второй. Практически при тех же обстоятельствах. Мы подозревали, что стреляли крестьяне, но не были в этом уверены. Патронов мы им больше не давали. Да что толку! Было уже поздно.
Когда убили третьего, часовым приказали не выходить больше на мост. С солдатами, сменившими убитых, прислали прожектор и установили его на доте. Теперь по ночам мост периодически освещался. В луче прожектора он казался просто жутким, сотни черных железяк перекрещивались, напоминая черную гигантскую сороконожку. Бывало, в полночь я как завороженный смотрел на заливающий его холодный ослепительно-белый свет и говорил себе: этот мост сожрет нас всех, одного за другим.
Партизаны никак не хотели оставить мост в покое.
Четвертого солдата убили той же ночью, когда ранили меня. Я совершенно ничего не помню, лишь то, как, придя в себя, увидел, что меня водрузили на осла, а осел медленно идет по мосту. Доски скрипели под его копытами. Было утро. Серое зимнее утро. Словно оцепенев, я смотрел на бесчисленные металлические скобы моста, проплывавшие перед моими глазами, и чувствовал, что мое сердце сжала невидимая рука, ледяная, словно железо.
Когда осел миновал мост, я с усилием повернул голову и в последний раз взглянул на мост, дот, мрачные дома крестьян на плато, могилы товарищей возле опор моста (новую могилу еще не начали копать) и рядом с ними деревянный сарай с издевательской надписью «Кофе — Оранжад».
Генерал курил, сидя на обломке бетонного блока. Рабочие копали на скользком склоне, у опор моста. Повсюду были разбросаны куски бетона с торчащей из них ржавой перекрученной арматурой. Новый мост был выстроен в нескольких десятках метров ниже по течению, там, где проходила новая дорога. Старая горная дорога уже заросла кустарником.
Взрыв наверняка был просто ужасным, подумал он. Мост разорвало посередине, и тяжелые куски бетона долетели до самого дота и даже дальше, усыпав берег ручья. Возле моста стоял старый деревянный сарай, над входом которого еще можно было разобрать полустершуюся надпись «Кофе — Оранжад».
Неделю назад, когда они приехали сюда, сарай, так же как мост, дот и часть автострады, был разрушен. В рубероиде, покрывавшем крышу, в нескольких местах зияли дыры, часть досок оторвана. Но два дня спустя из соседнего городка прибыл продавец автолавки. Он привез с собой сигареты, коньяк и кофеварку. Это с его стороны была выгодная затея, потому что кроме пяти постоянных рабочих они наняли еще семь временных, и всем им, включая водителей, эксперта и священника с генералом, предстояло провести здесь две долгие утомительные недели. Продавец обосновался в старом сарае, прибив предварительно пару-тройку досок и придавив камнями куски рубероида, чтобы они не болтались на ветру.
Сарай внес оживление в их жизнь. По утрам рабочие, прежде чем приступить к делу, пили кофе или пропускали по рюмке фернета. Днем вокруг вертелись крестьяне, часами напролет глазевшие на раскопки.
И сейчас генерал наблюдал за тем, как двое из них что-то объясняли старому рабочему, показывая руками куда-то в сторону опоры моста.
Кто из них стрелял в часовых? — задавал себе вопрос генерал всякий раз, когда кто-то из местных входил в сарай или выходил оттуда. Они провели здесь уже неделю, и генерал узнавал уже большинство в лицо.
Священник с экспертом поднимались по склону. Вершины гор были укутаны туманом.
— Ужасная погода, — сказал генерал.
Священник кивнул, соглашаясь.
— У албанцев есть пословица: «В плохую погоду иди к хорошему другу».
— В таком случае нам надеяться не на что, — заметил генерал, — ибо и мы не стучим, и они не отворят нам.
— Что ж поделаешь.
— Застряли мы у этого чертова моста, и никак нам с места не сдвинуться. Мне осточертел этот пейзаж и эти крестьяне, которые так и вертятся вокруг, наблюдая, как мы эксгумируем покойников.
— Вертятся, — согласился священник. — Похоже, все это доставляет им удовольствие.
— Они были знакомы с солдатами, охранявшими мост, жили с ними бок о бок довольно долго, меняли яйца на патроны, кто-то из них наверняка стрелял в часовых. Теперь, ясное дело, они испытывают удовольствие, глазея на раскопки.
— Они ходят вокруг с таким видом, словно хотят похвастаться перед нами тем, что убили часовых, — сказал священник. — Вы обратили внимание на того старика с торчащими усами, который приходит каждое утро, у него еще такой огромный револьвер на поясе?
Генерал нахмурился.
— Это тот, у которого на груди висит пара медалей, он еще ходит так, высоко задрав голову? Конечно, обратил. Эксперт мне сказал, что он потерял сына на войне.
— Вот как?
— Он очень старый. Говорят, как только он услышал о нашем приезде, он надел медали, прицепил револьвер и вышел из дому. Теперь он это делает каждый день.
