Мелодия лилась медленная и протяжная, хор голосов словно окутывал ее со всех сторон теплой мягкой гуной[3], защищая от мрака и ночной сырости. Затем хор медленно растаял, и теперь звучал только один голос.

— Он, — сказал генерал. — Слышите? О чем говорится в этой песне?

— Это старинная солдатская песня.

— Довольно мрачная. Вы можете разобрать слова?

— Конечно. В ней говорится об албанском солдате, убитом в арабской пустыне. Когда Албания была под турками, албанцев посылали на военную службу в самые далекие края.

— Ах да. Вы мне говорили.

— Если хотите, я вам переведу слова.

— Будьте любезны.

Священник прислушался.

— Довольно трудно перевести точно, но говорится в ней примерно следующее: я погиб и останусь здесь, о мои камарады, останусь здесь, на безымянной высоте за мостом Кябэ.

— Значит, это песня о пустыне, — проговорил, словно сквозь сон, генерал, и перед его мысленным взором ослепительным ковром расстелилась бесконечная пустыня. И вновь он мучительно брел по этому ковру, как и многие годы тому назад, и вновь на нем была форма лейтенанта.

— Пожелайте от моего имени здоровья моей матушке, — продолжал переводить священник, — передайте ей, раз такое дело, чтобы продала черного вола.

Мелодия замирала, казалось, она вот-вот оборвется, затем оживала, поддерживаемая мощным хором, возвращалась и обрушивалась на покатые стенки палатки.

— Если мать спросит вас обо мне…

— Ха, — сказал генерал, — интересно, что они скажут матери?

Священник снова вслушался.

— Смысл примерно такой, — продолжал он, — если мать спросит вас обо мне, скажите ей, твой сын, мол, взял в жены трех женщин, то есть в него попали три пули, и что на свадьбу его пришло много родственников и знакомых, то есть ворон и галок, которые начали клевать жениха.

— Ужас какой! — воскликнул генерал.

— Я же вам говорил.

Мелодия, набирая силу, взмывала все выше и выше, словно стремилась достичь последнего предела, и вдруг неожиданно оборвалась.

— Сейчас снова запоют, — сказал священник. — Если уж начали, конца тому не будет.

Он оказался прав. Сначала зазвучал один-единственный голос — высокий, проникновенный голос старого рабочего, затем к нему присоединился еще один, и наконец хор накинул гуну на плечи песни, и та взметнулась, воцарившись над ночью.

Какое-то время они слушали молча.

— А эта? — спросил генерал. — О чем эта песня?

— О прошедшей войне, — ответил священник.

— Просто о войне?

— Нет. Насколько можно разобрать слова, коммунист погибает, окруженный нашими войсками. Песня о нем.

— Может, это тот, бросившийся на танк, памятники которому мы видели в двух-трех местах?

— Вряд ли. Иначе в песне так и было бы сказано.

В соседней палатке затянули новую песню.

— Есть что-то рвущее душу в этих заунывных, протяжных песнях, — заметил генерал.

— Вот именно — рвущее душу. Примитивные напевы.

— У меня от них мороз по коже. Вернее, они нагоняют на меня ужас.

— У них весь фольклор такой, — сказал священник.

— Один черт разберет, какой смысл народы вкладывают в свои песни, — проговорил генерал. — Можно без особого труда раскопать их землю, а вот углубиться в их душу не получится ни за что.

Священник не ответил, и они довольно долго молчали. Песня, все такая же заунывная, не смолкала, и генералу казалось, что они окружены ею со всех сторон.

— И долго они будут так петь? — спросил генерал.

— Не знаю, — ответил священник. — Может быть, до утра.

— Послушайте, — сказал генерал, — если они в какой-нибудь из своих песен будут намекать на нас, обязательно обратите внимание.

— Разумеется, — пообещал священник и взглянул на часы. — Уже поздно.

— Мне не спится, — сказал генерал. — Давайте выпьем — может, тогда и нам захочется спеть, — добавил он со смехом.

Священник пожал плечами, словно говоря: вы же знаете, что я не пью.

Генерал мрачно кивнул.

— Самое подходящее время начать пить, — сказал он. — Зима. Палатка в горах. Одиночество.

Песня то затихала, то снова взмывала под небеса, и он достал из большой сумки бутылку.

— Ничего не поделаешь, — продолжал он, — буду пить один. — И его огромная тень скользила по стене палатки, пока он наполнял рюмку.

Священник лег спать.

Генерал выпил две рюмки, затем встал, разжег примус и поставил на него кофейник. Он давно уже привык сам варить себе кофе, когда оставался в одиночестве. Кофе показался ему горьким.

Он посидел немного, скрестив руки на груди, абсолютно ни о чем не думая, потом вышел из палатки. Продолжал накрапывать мелкий дождь, и ночь была такой непроглядно-черной, что генералу показалось, будто время и пространство исчезли. К его удивлению, рабочие прервали пение, однако, неизвестно почему, он со страхом ждал, что они вот-вот запоют снова.

И в самом деле, немного погодя песня вознеслась над мраком, словно неприступная башня. Голос старого рабочего поднимался над остальными, все выше и выше, пока не повис на какой-то миг в воздухе, а потом неожиданно оборвался и упал, затерявшись среди других голосов, как искра, прилетевшая обратно в очаг.

Где-то вдали сверкнула молния, и на мгновение генерал увидел белую палатку и рядом с ней огромный грузовик, накренившийся на неровной почве, отчего казалось, что он вот-вот сползет вниз по крутому склону. Затем все вновь поглотил мрак.

Он слушал песню и пытался понять, о чем она. Это была протяжная и печальная песня. Она тянулась и тянулась…

Может быть, он вспоминает своих погибших товарищей, подумал генерал. Один из посетителей тогда, в гостиной, сказал ему, что они часто в своих песнях вспоминали погибших товарищей. Кто знает, что в голове у этого старого землекопа, подумал генерал. Раскапывает могилу за могилой и воскрешает свои военные воспоминания, одно за другим.

Наверняка тот его ненавидел. Он видел ненависть в его глазах. Да по-другому и быть не могло. Их обоих, смертельных врагов, эта работа сковала вместе, словно двух быков, впряженных в одно ярмо. Черный бык и еще один черный бык. Если один радуется, другой горюет. Землекоп, раскапывающий могилы шесть дней, а в седьмой день поющий песни. Генерал, который шесть дней делает то же самое и у которого нет ни умения, ни желания петь в седьмой.

Он попробовал представить, какой могла бы быть его собственная песня о солдатах, которых он собирал, и с горечью покачал головой. Похоронный вопль, не иначе.

Остаток ночи генерал провел в беспокойном сне.

Утром его разбудили голоса рабочих, которые извлекали из промерзшей земли костыли для растяжек и укладывали палатку в кузов грузовика поверх ящиков с останками. Водители прогревали моторы машин.

Священник поднялся раньше и варил кофе. Отсветы маленького голубого пламени дрожали на его лице. Сквозь щель в палатку пробивался слабый утренний свет.

Генерал ощутил вдруг тоску по дому.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответил священник. — Как спалось?

— Плохо. Было очень холодно, особенно после полуночи.

— Хотите кофе? Можете не вставать.

— Да. Спасибо.

Священник протянул ему чашку с горячим кофе, и генерал поблагодарил его еще раз.

Вскоре они вышли, и рабочие принялись сворачивать их палатку. Дождь закончился, но земля промокла, и ямы на кладбище были наполовину заполнены водой.

На востоке за высокой пеленой облаков над горизонтом поднималось мутное пятно солнца, то ярко вспыхивая, то вновь заволакиваясь туманом.

В машине было жарко, и генерал задремал.

Они ехали уже больше двух часов, когда шофер неожиданно затормозил.

Генерал протер запотевшее стекло и увидел посреди дороги мальчика в черной тесной одежде, жестом просившего машину остановиться. Грузовик с визгом затормозил в двух шагах от него.