В сарае стало тихо. Было слышно, как стучит по крыше полуоторванный кусок рубероида.

— Просто не верится, — сказал кто-то. — Был человек, и вот нет его.

— Ушел от нас Джолека. И как это могло случиться?

— Хороший был человек, добрый, простой.

— Кто его жене скажет?

— Ох, и не говори.

— Ей, бедняге, не по душе была эта работа. Будто предвидела беду. Когда закончатся все эти могилы? — писала ему все время. А он ей отвечал: еще немного, и закончатся.

— Бедная, — проговорил водитель. — Я как-то привез ей письмо, и она мне поплакалась, очень уж беспокоилась, сердце чуяло беду. Она столько лет ждала его во время войны, и теперь ей казалось, словно он снова ушел в горы воевать.

— Ему нравилось иногда говорить полушутя: я, мол, разобрался с фашистами, когда они были живыми, а теперь вот снова занимаюсь ими.

— Эх, он столько лет воевал с ними, победил, а в конце концов все-таки погиб из-за них. Чертова работа!

— Они ему отомстили, честное слово.

— Отомстили через двадцать лет. Он их убил пулей, а они его пуговицей, подло, из-за спины.

— Враг — он всегда враг, даже мертвый.

— Это точно.

— А эти два черных ворона стоят и молчат, — хрипло сказал водитель, с ненавистью глядя в сторону священника и генерала, стоявших в своих длинных плащах у развалин моста. — Ну что, довольны теперь, а?

— Тихо! — остановил его кто-то. — Не сходи с ума, Лило!

В сарае снова наступила глубокая тишина, слышно было только, как ветер треплет кусок рубероида.

— Убили они его, — проговорил кто-то печально. — Отняли у нас Джолеку.

Ночь выдалась на редкость мрачной. Генералу пришлось дважды принять снотворное, прежде чем ему удалось сомкнуть глаза. Сон у него был беспокойный, прерывистый.

Только что случившаяся смерть вывела его из равновесия. Периодически, между приступами забытья, ему казалось, что он в полной мере осознает все неисчислимые последствия этого несчастья.

Это была свежая смерть, поэтому она представлялась ему совершенно неприемлемой и предвещавшей невообразимые беды. Она была абсолютно чужеродной в этом холодном царстве песка, скрывавшем в себе смерти вот уже более чем двадцатилетней давности.

Генерал ощущал беспричинный страх. Пока он вертелся на своей походной раскладушке, ему два-три раза послышалось, что священник тихо молится.

Ничего. Еще до того, как эксперт произнес это слово, священник уже понял это сам.

— Ничего, — сказал тот устало, осторожно ступая по большим комьям глины.

— Странно, — проговорил священник.

— Копаем теперь еще в двух местах, по сторонам. Где-нибудь здесь должны найти.

К ним подошел генерал. Сапоги у него были вымазаны красной липкой глиной. Он задал тот же вопрос, что и все остальные.

— Ничего, — ответил эксперт.

— Мы будем вынуждены прекратить его поиски, — сказал генерал. — В каком он был звании?

— Лейтенант.

— Кто знает, куда он мог уползти, раненный.

Редкие капли дождя падали на кучи рыжей земли вокруг ям. Рабочие копали до полудня, пока один из них не закричал издали:

— Нашли!

Эксперт быстрым шагом, почти бегом, поспешил к свежей яме. Священник пошел следом за ним.

Они довольно долго суетились у ямы, и наконец священник вернулся с расстроенным выражением лица.

— Зря старались, — проговорил он устало. — Это не наш.

— Что? — переспросил генерал.

— Эксперт говорит, что это, скорее всего, английский летчик.

К ним подошел эксперт.

— Зря старались, — сказал он.

— Что будем делать? — спросил один из рабочих.

— Поехали, — сказал генерал. — Нам тут больше нечего делать.

— А куда девать англичанина? — спросил эксперт.

— Закопайте снова, — ответил священник. — Ничего не поделаешь.

— Да, делать нечего, — повторил генерал. — Закапывайте.

Эксперт взглянул еще раз на яму.

— Закапывайте обратно, — сказал он рабочим.

Двое рабочих сбросили останки в яму и начали засыпать ее землей, в то время как остальные уже уходили прочь. Когда генерал оглянулся в первый раз, они еще работали, и издали было видно, как поднимались и опускались лопаты. Чуть погодя, когда генерал снова обернулся, они, похоже, уже закончили и спускались по склону с лопатами в руках, от только что вскрытой могилы не осталось и следа.

— День потерян впустую, — сказал генерал. — Совершенно впустую.

Косточка за косточкой, позвонок за позвонком собирался скелет гигантского пресмыкающегося. Кое-где пока были пробелы. Еще многие оставались неопознанными. Когда из братской могилы извлекали останки последнего трубача, генералу показалось, что он слышит одинокий звук его трубы.

Братские могилы для генерала обернулись настоящим кошмаром. К счастью, их было всего три, и с двумя из них в конце концов разобрались. Осталась третья, самая сложная, на краю пустынного плоскогорья.

Месяц назад они потеряли в этой зоне несколько дней, введенные в заблуждение показаниями одного крестьянина, который настаивал, что видел собственными глазами большое количество останков в пещерах возле разрушенной крепости. Хотя все оружие растащили давным-давно, с первого взгляда было очевидно, что это солдаты совершенно другой эпохи. Эксперту не понадобилось много времени, чтобы убедить генерала отказаться от обследования. Ни на одном скелете не было ни одного медальона с изображением святой Марии, сказал он, протянув ему кусочек железа в виде звезды со множеством лучей.

Ничего другого, кроме этого значка, найти не удалось, и, насколько было известно эксперту, это был знак «мунаджима», то есть астролога турецкой армии.

Генерал подержал в руке железную звезду, удивляясь, что могло понадобиться астрологу в глубоких пещерах, там, где для общения со звездами было наименее подходящее место из всех возможных.

Третья, и последняя, братская могила находилась в месте, именуемом Поляна Глухого. Данные о ней были самые смутные, из-за чего сон у генерала испортился еще три месяца назад, когда они находились очень далеко отсюда. Затем она практически лишила генерала сна на протяжении двух недель, когда они приближались к месту. Естественно, про последнюю неделю, когда он по крохам собирал данные об этом захоронении, и говорить нечего. Голова у него болела непрерывно. Клубок, который, казалось, вот-вот размотается, вдруг запутывался еще сильнее, словно в кошмарном сне. Все данные об этой могиле были абсолютно противоречивыми. Информация военного министерства у него на родине, свидетельства военных, письма, в которых были упоминания о ней, какой-то телефонный разговор двадцатилетней давности, репортаж в местной печати о затоплении этой зоны, рассказы деревенских стариков, показания греческого солдата, отбывшего срок в албанской тюрьме, о том, что он слышал от сидевшего вместе с ним сокамерника-албанца, россказни цыган, показания одного полицейского, рассказ шизофреника — все это нагромождалось одно на другое словно специально для того, чтобы создать как можно больше противоречий.

Порой он успокаивал себя тем, что, в конце концов, эта яма просто мелочь в масштабе бесконечных раскопок. Но на следующий день вновь осознавал, что, пока он не разберется с этой ямой, работа не может считаться законченной. Ему казалось, что в ней, словно в одном узле, переплеталось все: его собственное беспокойство, возможность вернуть душевное равновесие и сон, полковник Z. и неразрывно связанные с ним проблемы.

Кое-кто из местных жителей уверял, будто это захоронение относится к первой военной зиме, другие утверждали, что к более позднему времени. Некоторые обвиняли во всем бродячих цыган, искавших медальоны, которые они считали серебряными, и сваливших в спешке трупы в одну кучу. По поводу наводнения мнения также расходились. Разлив реки и в самом деле создал определенные проблемы, но они были типичными для всех захоронений в этой крайне. Кое-где еще до сих пор продолжались судебные разбирательства. Что касается цыган, всем известно, что, если где-то возникают проблемы, в них всегда обвиняют цыган. Слава богу, хоть на евреев в этой стране ничего не сваливают. Уж поверьте мне, никто не говорит правды, потому что все ее боятся. Эта огромная могила всегда тут была. Просто когда-то в ней было больше свободных мест, чем занятых. И она всегда тут будет, словно придорожная гостиница. Лично я, не стану скрывать, чувствую, она всех нас ждет. Да что вы его слушаете, господа, не видите, что ли, он сумасшедший? Спросите лучше старика Хила, он живая память этой деревни. Спасибо, сынок, я уже совсем дряхлый, даже если захочу, не совру… Я больше с землей разговариваю, чем с людьми… Земля никогда не обманет… на ней каждый год вырастает трава… и всех нас принимает… как нам и обещала… Эта могила на Поляне Глухого… Правды там нет… Там нет ничего, кроме пустоты и мрака… Или, вернее, там есть нечто, о чем вы, живые, и понятия не имеете… Лучше меня и не спрашивайте… Если бы я и хотел вам рассказать, все равно язык бы не повернулся… Лучше не надо…