Я приподняла край платья, намекая на необходимость другой обуви… но, видимо, маму, так резко вырвавшуюся из своего вязального транса, вполне все устраивало. Идти в таком царственном наряде через наш унылый пустырь было кощунством, поэтому вызвали такси.

– Постарайся ей понравиться, – тихо попросила мама, – И не бойся этого дома. Я там родилась, и годы, проведенные там, были лучшими в моей жизни.

– Дальше не поеду, – рубанул таксист, словно отрезал, припарковавшись в двух кварталах от Вишневого тупика. – Как в эту дыру заедешь, так машина в конвульсиях бьется, глохнет, и связь – тю-тю! На прошлой неделе один горемыка свою "ласточку" до соседней улицы на руках тащил! Гиблое место, проклятое. И фыркнув напоследок клубами презрительного выхлопа, такси унеслось прочь, в поисках менее сумасшедших пассажиров.

Мда… в своем наряде я явно тянула на фрика от кутюр – гремучая смесь Золушки, сбежавшей с бала, и альпиниста. Ирония судьбы, не иначе.

Перейдя дорогу, я пропала в узком горлышке улочки, где неказистые домишки жались друг к другу, будто старые сплетницы, подпираемые покосившимися заборами. Огромные липы щедро осыпали тротуар листьями, превратившимся от мороси в склизкий кисель. Я думала, что знаю город, но этот закоулок оказался для меня непрочитанной страницей.

Прыгая через лужи, точно лягушка, я отчаянно пыталась выудить из памяти хоть что-то о бабушке. Но память молчала, как партизан на допросе, не желая ничем унять нарастающую тревогу перед неминуемой встречей.

Мама как-то обронила, будто родилась и жила не в квартире, а в собственном доме, что казалось почти невозможным, ведь нашим прежним "родовым гнездом" служил лишь покосившийся домик, дышащий печным теплом, на самой окраине города. Летом там царила настоящая сказка: весенний сад утопал в цвету яблонь и вишен, а знойный полдень дарил кружевную тень и возможность возиться в собственном огородике.

Зимой же родители превращались в отчаянных полярников. Печь, словно огнедышащий дракон, извергала снопы искр, грозя испепелить наше жилище, а водопровод предавался ледяному сну даже при легком морозе. Тогда отец, закутавшись в цветастый халат, самоотверженно поливал заледеневшую сантехнику кипятком из чайника, бормоча ругательства, как древние заклинания, пытаясь оживить наши "удобства на минималках".

Дед Миша, сосед, наблюдая, как я то и дело ныряю в сарай за дровами, научил меня правильно растапливать печь. Так, к семи годам я более-менее приручила это адское пламя. Пока родители сражались за выживание на работе, я колдовала на кухне, осваивая кулинарные па над крошечной электрической печкой "Чудо".

Благодаря моим стараниям наш быт постепенно выбирался из ледникового периода. Но год назад отец, закончив многолетнюю тяжбу с родней, получил ключи от квартиры своих родителей. Так, продав наш домик, мы оказались в каменных джунглях.

Я брела вперед, постепенно выныривая из воспоминаний, словно Алиса, попавшая в Зазеркалье, а город заглатывал меня в пасть все более густого тумана. Легкая дымка постепенно превращалась в плотную, непроницаемую стену. "Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной…" – бормотала я, словно заклиная пространство. И вдруг… под ногами вместо привычного асфальта возникла живая история – настоящая брусчатка.

Ого! Отполированный до зеркального блеска камень, казалось, бросил вызов времени. Не по-осеннему зеленые кусты были идеально подстрижены и обрамляли тропинку. Туман отступил, словно испугавшись яркого света прожектора, и… Фонарь. Тот самый.

Высокий дом из серого гранита, словно выросший из самой земли, вроде бы и вписывался в этот пейзаж, но абсолютно не сочетался с архитектурой современного города. Стрельчатые окна, устремленные в небо, кружевные ставни и подоконники из темного дерева, напоминали распахнутые крылья, и чуточку смягчали его суровый, неприступный вид. Встреть я его прежде, без тени сомнения нарекла бы замком. Не меньше.

Крыльцо в три ступени с кружевными подступенками, словно сплетенными кружевницей, поддерживали изящные балясины, а массивная дверь была настоящим памятником деревянного зодчества. Я коснулась кованого молоточка в центре двери, оттянула его и отпустила. В ответ послышался переливистый хрустальный перезвон множества колокольчиков… Неожиданно. Я почему-то ждала мрачный, утробный гул гонга. Дверь медленно отворилась…

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, бабушка! – прошептала я, вглядываясь во внимательно изучающую меня старушку, теплую и уютную, словно любимый халат. Облачко седых волос было собрано на макушке в скромный пучок, покоившийся под резным гребнем с кружевной вязью, а простое льняное платье нежно обнимала тонкая кружевная лента воротничка-стойки. В добрых, почти прозрачных глазах плескались любовь и забота. Неужели эта тихая гавань – та самая дама с фотографии, что живет у меня дома?

– Что ты, деточка! – встрепенулась старушка, всплеснув пухлыми ручками, – я Кайя. Экономка, повар и горничная в одном лице, – улыбнулась она, и в её глазах промелькнул лучик озорства, – Пойдем на кухню, я тебя чаем угощу, до встречи еще есть время. И Кайя, словно юркая мышка, энергично засеменила по коридору направо на ходу помогая мне раздеться.

Кухня оказалась просторной. Старинный резной буфет, вполне уживался с холодной сталью современной газовой плиты, кухонный остров с деревянной столешницей возвышался посередине кухни и был отполирован до зеркального блеска, а свисающие кастрюли и ковши сверкали медными боками, играя солнечными зайчиками, словно драгоценными монетами. Солнечные зайчики?! Я изумленно перевела взгляд – за окном солнце щедро рассыпало лучи!

От моего ошарашенного взгляда Кайя звонко рассмеялась, – На моей кухне всегда солнечно, – весело заметила она, – такой радостный день! Линель в нашем доме! – и принялась заваривать чай, колдуя над травами и ягодами. По кухне разлился дурманящий аромат мяты и земляники, а еле уловимый запах смородины дразнил воспоминаниями о лете.

Линель? – пронеслось у меня в голове, словно эхо в пустой пещере. – Интересно, кто это… Я нерешительно приземлилась на высокий деревянный табурет, подперла кулачками щеки и уставилась в окно, надеясь увидеть ответ в облаках. Кайя тем временем порхала по кухне, словно фея, доставая из шкафчиков травы, сыры и колбасы.

Я огляделась, – белоснежные изразцы кухонного фартука , деревянные полочки с блестящими глиняными горшочками, заплетенные косы чеснока и яркие гирлянды жгучего перца придавали деревенский уют. На плите уже закипал пузатый чайник. я и не заметила, как передо мной на блюде выросла гора бутербродов, собранных из золотистых булочек-завитушек, копченого мяса и нежного сыра с зеленью. Рядом примостилась плошка с соусом, больше похожим на варенье из смородины.

Пока я уплетала угощение, запивая ароматным чаем, Кайя ловко разложила на столе три разделочных доски, вооружила их тремя ножами и поставила три миски, после чего исчезла за стеллажом, подозрительно похожим на дверь в подвал. Вернулась она уже через несколько минут с полной корзиной всевозможной снеди.

Тушка кролика лежала на одной доске, сочные овощи ждали своей очереди на другой, а на третьей мерцала чешуей речная рыба. Я торопливо поблагодарила женщину, поднялась и собиралась уже спросить, где найти бабушку, как Кайя хлопнула в ладоши, и ножи, словно ожившие солдатики, застучали по доскам, расчленяя тушки и очищая овощи с нечеловеческой сноровкой.

– Это как? – изумилась я, плюхнувшись обратно на табурет.

– А, ерунда, – отмахнулась хозяйка кухни. Мой рот так и остался открытым, когда она удивленно спросила, – Тебе Танита про меня не рассказывала? Я домовушка. Живу в этой семье больше двухсот лет, – улыбнулась Кайя, возвращаясь к организации работы своих невидимых помощников. – А ты иди прямо по коридору, никуда не сворачивая, хозяйка тебя уже ждет. И отвернулась, тихо напевая какую-то мелодию, словно призывая ветер.