– Мам, тут тебе письмо! – выпалила я, переводя дыхание после забега на седьмой этаж.

Больше года наша семья жила в старой девятиэтажке, где лифт с маниакальным упорством раз в месяц "отдыхал", испытывая на прочность наши ноги. В свои шестнадцать, я, как и любой подросток, с легкостью преодолевала лестничные пролеты, порхая вверх и вниз по маминым поручениям и просьбам соседок.

Два подъезда, скрипучие качели и облупленная лавочка – вот и вся палитра красок нашего девятиэтажного "рая". Кроме школы податься было некуда, поэтому поход в магазин приравнивался к захватывающему приключению. Девятиэтажка на окраине города, или, как теперь модно выражаться, "в спальном районе", грустила на тоскливом пустыре.

– Мамаа! Письмоо!

Странный конверт цвета пожелтевшей оберточной бумаги совсем не походил на почтовый. Скорее, небрежная бандероль. Адрес был выведен витиеватым, каллиграфическим почерком, а имя получателя и вовсе утопало в вензелях.

– Та ни те Юсу по вой, – с трудом прочитала я, продираясь сквозь лес листиков и завитушек, – мам, да ты же Таня, а не Танита!

Мама преодолела расстояние от гостиной до кухни с немыслимой скоростью. Казалось, эту худенькую женщину с пшеничными волосами и печальными серыми глазами больше ничего не могло заинтересовать. Год назад, в день переезда, закрыли местный театр, где мама работала костюмером. Ни вдохновения, ни работы, ни поддержки от мужа, который прочно обосновался в царстве алкогольного забытья. Дочери она твердила о поисках работы, но на самом деле не делала ни единой попытки. Весь мир Татьяны съежился до размеров старого кресла и вязания, с которым она не расставалась ни на минуту.

– Мам, ты чего? Все хорошо?

– Письмо от бабушки, – ровным голосом произнесла она и, подойдя к окну, добавила, – Она приехала и ждет тебя в воскресенье в два часа дня.

Бабушку я никогда не видела. Пожелтевшая рамка с фотографией чопорной родственницы красовалась сначала на стене в гостиной, а затем прочно обосновалась на столе с кружевной скатертью, маскируя предательское пятно от коньяка, пролитого отцовским другом год назад. Пятно не поддавалось отстирыванию, а женщина с фотографии взирала на нас с таким леденящим высокомерием, что кондиционер в комнате казался излишним.

Мне всегда казалось, что родители специально водрузили это изображение, чтобы я не совершала необдуманных поступков. Да и вообще, ЭТА женщина никак не могла быть моей бабушкой, просто не могла. Я никогда не ощущала трагедии от отсутствия бабушек в моей жизни. Родители отца скончались еще до моего рождения, а единственная родственница по материнской линии отреклась от дочери семнадцать лет назад, когда совсем юная мама сбежала из дома с моим будущим отцом. Браком эта история не закончилась, и при рождении я осталась Юсуповой, как и мама.

– В воскресенье в два, – отчеканила мама.

– Да поняла уже, – проворчала я, решив, что забегу минут на десять, поздороваюсь из вежливости и с чувством выполненного долга отправлюсь в центральный парк с подружками.

– Вишневый тупик, дом тринадцать, – тихо, но отчетливо произнесла мама.

– Это же "графский особняк"! – воскликнула я, не на шутку испугавшись, – Я туда не пойду! Скажи ей, что я заболела!

– Ты не поняла, пригласили только тебя. Одну.

– Я так понимаю, выбора у меня нет, – констатировала я и направилась в свою комнату, с грохотом захлопнув дверь.

"Графский" особняк в нашем захолустном городке снискал дурную славу дома с привидениями. Огромный и мрачный, он возвышался в конце Вишневого тупика – уютного и старинного, в самом сердце города, наводя ужас на немногочисленных прохожих зияющими провалами окон днем и тусклыми огоньками в ночи. Тяжелый чугунный фонарь, стражем застывший напротив входа, скупо освещал его. Удивительно, но этот фонарь ни разу не подвергся вандализму. Никто никогда не видел, кто меняет в нем перегоревшие лампочки. Имя владельца особняка оставалось тайной, которую предпочитали обходить стороной, от греха подальше.

– Так. Стоп! – несмотря на охвативший меня страх, желание прикоснуться к этой мрачной легенде становилось все сильнее.

– Маам, – я вернулась на кухню и застала мать сидящей на шатком табурете у окна. Ее руки, словно одержимые, ловко орудовали крючком, вывязывая причудливые узоры – цепочки, листья, диковинные цветы… А глаза застилала пелена отрешенности. Так продолжалось до тех пор, пока я не коснулась клубка. – Мам, расскажи мне про бабушку.

– Не могу, дочь, потерпи до завтра, сама все узнаешь.

Подхватив корзинку с разноцветными клубками, мама растворилась в тиши своей комнаты, словно ускользнула в другой мир. А у меня ком застыл в горле, совсем не до еды. Столько вопросов роилось в голове, а спросить – не у кого. Разобрав пакеты, я поплелась в свою комнату.

Здесь меня встречала привычная обстановка: полированный письменный стол, помнивший лучших учениц, продавленный диван "Малютка", унаследованный от соседей, да двустворчатый шкаф. И зеркало – пожалуй, единственное украшение, старинное, в кружевной раме из темного дерева. Кружевной коврик и разноцветные подушечки, связанные моими руками в тщетной попытке вдохнуть хоть немного уюта, да мамин плед – вот и все мои сокровища.

За окном опускались густые сумерки, вуалью скрывая ржавые проплешины пустыря. Как всегда, глядя в окно, я ощутила себя заточенной принцессой в башне. Включив настольную лампу, прилегла на диван, размышляя о грядущем дне. Сон не спешил, и тогда я взяла отполированный до блеска вязальный крючок и шелковистый моток ниток. "Осень – самое время мечтать о лете и создавать летний гардероб", – так всегда говорила мама... пока не нырнула в свой собственный, такой далекий от реальности мир. В моих фантазиях маечка должна была получиться невесомой, как будто сотканной из солнечного света. Сложный узор из переплетенных листьев увлек меня в свой лабиринт, и я заснула лишь под утро, с крючком в руке и нитями, рассыпавшимися по подушке.

Сон был коротким и странным: старинный особняк с оглушительным скрипом хлопал ставнями, распахнутая дверь манила войти, а по ступеням, словно мячики, скакали клубки ниток. Приближаясь ко мне, они ластились, словно котята, нежно обвивая меня мягкими нитяными хвостиками.

За окном рождался промозглый ноябрьский день. Расчесав свои длинные светлые волосы, я заплела их в косу и натянула любимые джинсы и свитер, связанный еще летом.

– Нет, снимай, – на пороге стояла мама с лихорадочным блеском в глазах, – Наденешь вот это. В руках она держала платье. Серый шелк переливался призрачным светом, а белоснежный кружевной воротничок мерцал россыпью мелких камушков.

– Офигеть! – восхищенно уставилась я на это чудо, – Не мой стиль, конечно, но! Надо, так надо! – и, схватив платье, начала переодеваться. Родители редко баловали меня обновками, а уж платьями…

Застегнув последнюю пуговицу и поправив воротничок, я взглянула в зеркало. Оттуда на меня смотрела стройная, незнакомая девушка с бездонными синими глазами и пепельно-белыми волосами. Платье подчеркивало все изгибы фигуры, хрустальные пуговички спускались от воротничка до талии, а длинная и широкая юбка мягкими складками ниспадала на… мои стоптанные кроссовки.

– Какая ты стала красавица! – тихо проговорила мама, – Я и не заметила, как ты выросла.

Действительно! Целый год родители не обращали на меня никакого внимания. Не то чтобы меня это сильно напрягало, но становиться фактически главой семьи в пятнадцать лет мне совсем не улыбалось. Я пыталась расшевелить мать всевозможными способами – от плохих оценок до поздних возвращений домой, но все было бесполезно. Один пьет, вторая вяжет. Причем мамино непонятное творение из спутанных ниток разных цветов сложно было назвать изделием, но она просто не выпускала его из рук, словно не видя ничего вокруг.