Впрочем, то, что миссис Криви говорила о «практическом обучении», было не более, чем реалистичным признанием фактов. Она просто сказала то, что люди в её положении думают, но не высказывают. Её часто повторяемая фраза: «Плата за обучение – вот что мне нужно» была лозунгом, который мог бы быть написан, и должен бы быть написан, на дверях каждой частной школы в Англии.

Между прочим, частных школ в Англии огромное количество. Второго разряда, третьего и четвёртого (Рингвуд Хаус был образцом школы четвёртого разряда); они существуют десятками и сотнями в каждом пригороде Лондона и любого провинциального городка. И каждую минуту где-нибудь в пригороде тысяча из десяти тысяч таких школ проходят государственную проверку. И хотя есть такие, которые лучше других, и определённое число этих школ, вероятно лучше, чем муниципальные школы, с которыми они соревнуются, – в основе их всех заложен один и тот же зловредный фундаментальный принцип, и состоит он в том, что у них нет иной цели, кроме зарабатывания денег. Зачастую в их организации нет ничего нелегального; они открываются в том же духе, что и бордели или биржевые конторы. Какой-нибудь пронырливый человечек из деловых (очень характерно, что школы эти открываются людьми, которые сами ничего не преподают) однажды утром говорит своей жене:

– Эмма, мне в голову пришла идея! Что ты скажешь, если мы с тобой вдвоем откроем школу? Школа – дело денежное, сама знаешь, и это тебе работа не как в магазине или в пабе. Кроме того, ты ничем не рискуешь: никаких накладных расходов, не о чем беспокоиться, кроме аренды помещения, нескольких парт и доски. Но мы всё сделаем стильно. Пригласим этих оксфордских или кембриджских пареньков, которые сидят без работы, а это недорого. Нарядим их в мантии… Как там называются эти квадратные шапочки с кисточками наверху? Это привлечёт родителей. Что, нет? А ты только сиди да посматривай, да выбери хороший район, чтобы там не слишком много было таких игроков, как мы.

Он выбирает один из тех районов жителей среднего класса, где люди слишком бедны, чтобы позволить себе платить за приличную школу, и слишком горды, чтобы отправлять детей в муниципальную школу, и «дело сделано» Постепенно он налаживает связи точно так же, как молочник или зеленщик, и если он сообразителен и тактичен, и у него не много конкурентов, он делает на этом несколько сотен в год.

Конечно же, не все школы одинаковы. Не каждый директор представляет собой такую жадную мегеру, как миссис Криви, и есть много школ с атмосферой доброты и порядочности, а преподавание ведётся на таком хорошем уровне, какой только можно ожидать при оплате пять фунтов за семестр. С другой стороны, некоторые из них – вопиющее безобразие. Позднее, когда Дороти познакомилась с одной из учительниц из другой частной школы в Саутбридже, она наслушалась рассказов о школах, которые гораздо хуже, чем Рингвуд Хаус. Ей поведали о дешёвой школе-пансионе, куда странствующие артисты забрасывают своих детей как забрасывают багаж на железнодорожной станции в камеру хранения, и где дети растут как трава в поле, абсолютно ничего не делая, так что к шестнадцати годам они не умеют читать. И о другой школе, где изо дня в день бунтуют, а хозяин-неудачник гоняется за мальчишками по этажам и лупит их тростью, а потом вдруг падает на стол и рыдает, закрыв голову руками, а мальчишки стоят и хохочут. Пока школы организовывают главным образом ради денег, такие вещи будут происходить. Дорогие частные школы, куда отправляют своих детей богатые родители, на первый взгляд, не такие, так как они могут позволить себе подобающий персонал, а систематические проверки, проводимые Государственной школой, поддерживают их на определённом уровне. Но всё же и они не избежали общей порчи.

Все эти факты про частные школы Дороти открыла для себя гораздо позже. Поначалу она терзалась абсурдными страхами, что в один прекрасный день в Рингвуд Хаус придёт школьная инспекция, увидит, какое кругом притворство и мошенничество, и от школы камня на камне не останется. И только позже она поняла, что такого никогда не могло случиться. Рингвуд Хаус не был «отмечен», а потому не подлежал инспекторской проверке. Однажды государственный инспектор, и правда, пришёл в школу, но кроме измерения размеров класса и выяснения, достаточно ли кубических футов воздуха приходится на каждую девочку, ничего не делал. Да у него и не было таких полномочий. Только небольшое количество «отмеченных» школ – менее одной из десяти – проходит официальную проверку, во время которой решается, соответствует ли школа определённым образовательным стандартам. Что же до других школ, то они вольны преподавать или не преподавать, как сами считают нужным. Никто их не контролирует и не проверяет, кроме родителей учеников: слепой слепого ведёт.

На следующий день Дороти начала менять программу в соответствии с указаниями миссис Криви. Первым уроком в этот день было правописание, а вторым – география.

– Достаточно, девочки, – сказала Дороти, когда поминальные часы пробили десять. Теперь начнём урок географии.

Девочки захлопали партами, с облегчением убирая с глаз долой ненавистные тетрадки. Кругом зашептали: О, геграфия! Хорошо! Это был один из их любимых уроков. Две девочки, которые были в классе «дежурными» на этой неделе и в чьи обязанности входило вытирать с доски, собирать тетради и остальное в таком роде (дети готовы подраться за привилегию выполнять такую работу), – вскочили с мест, чтобы достать стоявшую у стены, наполовину не законченную контурную карту. Но Дороти их остановила.

– Подождите минуточку. А вы, двое, сядьте. Сегодня утром мы не будем продолжать работу над картой.

Раздались унылые возгласы.

– О, мисс! Почему не можем, мисс? Ну пожалуйста, давайте продолжим делать карту!

– Нет. Боюсь, что мы с вами слишком много времени тратили на карту. Мы начнём учить столицы некоторых английских графств. Мне хочется, чтобы к концу семестра каждая девочка в классе знала их все.

Лица детей погрустнели. Дороти увидела это и добавила, пытаясь скрасить сказанное. (Так приукрашивает сказанное учитель, добавляя пустые, неправдоподобные краски и стараясь подсунуть скучный предмет вместо интересного):

– Только подумайте, как приятно будет вашим родителям, когда они попросят вас назвать столицу любого графства в Англии, и вы сможете им ответить!

Детей это ни в малейшей степени не убедило. Они скривились от перспективы столь тошнотворного занятия.

– Ох, столицы! Учить столицы. Да мы этим всё время занимались с мисс Стронг. Пожалуйста, мисс, ну почему мы не можем продолжить работу над картой?

– А теперь перестаньте спорить. Возьмите тетради и запишите столицы, как я вам их продиктую. А после этого мы все вместе их прочитаем.

Неохотно, продолжая ворчать, дети доставали тетради:

– Пожалуйста, мисс… А в следующий раз мы сможем поработать с картами?

– Не знаю. Посмотрим.

В полдень этого дня карта была удалена из класса, миссис Криви соскоблила с доски пластилин и выбросила его. То же самое произошло по очереди и с другими предметами. Все изменения, которые привнесла Дороти, были устранены. Они вернулись к рутине нескончаемых «переписываний» и нескончаемых «практических» примеров, к заучиванию на манер попугая “Passez moi le beurre” и “Le fils du jardinier a perdu son chapeau,” к «Ста страницам истории» и несносной книжечке для чтения. (Шекспира миссис Криви конфисковала, якобы, для того, чтобы сжечь. Хотя более вероятно, что она его продала.) Два часа в день были выделены на уроки правописания. Два наводящих тоску листа чёрной бумаги, которые Дороти сняла со стены, были водружены на прежние места, а высказывания написаны на них заново аккуратным каллиграфическим почерком. Что же касается таблицы по истории, так миссис Криви сняла её и сожгла.

Когда дети увидели, что все те ненавистные уроки, от которых, как им казалось, они навеки избавились, один за другим вернулись к ним вновь, они сначала удивились, потом почувствовали себя несчастными, а потом помрачнели. Но для Дороти это было гораздо болезненнее, чем для детей. Уже через пару дней галиматья, через которую ей приходилось продираться вместе с детьми, стала вызывать у неё такое отвращение, что она засомневалась, сможет ли она продолжать всё это и дальше. Снова и снова она обыгрывала идею неподчинения миссис Криви. Раз дети плачут и стонут, и потеют в этом несчастном рабстве, почему бы, думала она, не прекратить всё это и не вернуться к нормальным урокам, хотя бы на час-другой в день? Почему бы не отказаться от этого притворства на уроках и просто дать детям играть? Это будет для них гораздо полезнее, чем то, что здесь творится. Пусть они рисуют картинки или лепят что-нибудь из пластилина, или начнут сочинять сказки – будут, вместо всей этой ужасной ерунды, делать что-нибудь настоящее, что их действительно заинтересует. Но она не осмеливалась. В любой момент в класс могла войти миссис Криви, и, если она увидит, что дети «валяют дурака» вместо того, чтобы заниматься повседневной работой, беды не миновать. Поэтому Дороти, скрепя сердце, подчинялась указаниям миссис Криви по всем пунктам, и всё вошло в то же русло, как было, пока миссис Стронг не «почувствовала себя плохо».