Голоса молодёжи из задних рядов. Почему это…, он не может открыть раньше пяти? Мы тут изголодались без нашего… чая! Тарань дверь! и т. д. и т. п.

Мистер Уилкинс. Убирайтесь! Все убирайтесь! Или никто из вас сегодня утром сюда не войдёт и вовсе!

Голоса девушек из задних рядов. Мистер Уилкинс! Мистер Уилкинс! Будьте лапочкой, впустите нас! Я вас поцелую забесплатно! За просто так. Будьте лапочкой! и т. д. и т. д.

Мистер Уилкинс. Убирайтесь отсюда! До пяти мы не открываемся. И вы это прекрасно знаете! (Захлопывает дверь).

Миссис МакЭллигот. О, Иисусе! Самые долгие десять минут за всю эту поганую ночь! Что ж, дам передохнуть моим бедным старым ножкам. (Садится на корточки на манер шахтёров. Многие следуют её примеру.)

Джинджер. У кого есть полпенни? Я созрел, чтобы сложиться пятьдесят на пятьдесят на пончик.

Молодые голоса (имитируя военные марши, поют).

«…! – всё, что оркестр мог сыграть.

…!…! – и тебе того же!»

Дороти (обращаясь к миссис МакЭллигот). Посмотрите на нас! Посмотрите на нас! Как мы одеты! Какие лица!

Миссис Бендиго. Да ты и сама не Грета Гарбо, уж не обессудь, что напрямик говорю.

Миссис Уэйн. Да уж, время и вправду замедляется, когда ждёшь чашечку хорошего чая. Вот как сейчас!

Мистер Толлбойз (нараспев). Ибо душа наша пала так низко, рассыпалась в прах, так и чрево наше к земле прильнуло.

Чарли. Копчушки! Их целые горы! Я их чую через стекло это несчастное.

Джинджер (поёт).

Проходит уйма времени. Бьёт пять. Кажется, что прошла вечность. Затем дверь внезапно распахивается, и люди, расталкивая друг друга, рвутся вперёд, чтобы занять угловые места. Едва не падая в обморок от горячего воздуха, они бросаются к столам и растягиваются на них, всеми порами вдыхая в тепле запах пищи.

Мистер Уилкинс. Теперь слушайте все! Полагаю, вы знаете правила. Никакой бузы сегодня утром. До семи спите, если хотите, но, если я увижу кого, кто спит после – выгоню в шею! Займитесь чаем, девочки!

Оглушающе кричат все хором. Чая сюда! Большой чай и пончик – на четверых! Копчушек! Мистер Уилкинс! А почём эти колбаски? Два кусочка! Мистер Уи-лки-нс! А есть бумага для самокрутки? Копчуу-шек! И т. д. и т. п.

Мистер Уилкинс. Замолкли! Замолкли! Ну-ка прекратите эти вопли или я никого не буду обслуживать!

Миссис МакЭллигот. Чувствуешь, как кровь-то к пальчикам на ногах возвращается, дорогуша?

Миссис Уэйн. Он ведь с тобой грубо разговаривал. Точно? Нет, такого я бы джентльменом не назвала!

Снаутер. Это… Уголок подыхания с голоду. Вот что это такое. Чёрт! Эх, кабы мне парочку колбасок!

Девицы (хором). Копчушек сюда! Поживей нам копчушек! На всех! И пончик в придачу!

Чарли. Ну да ладно! Хоть запахом насытиться сегодня с утреца. Лучше уж здесь, чем на несчастной этой площади!

Джинджер. Эй, Дифи! Ты уж свою половину получил! Отдавай мне эту поганую чашку!

Мистер Толлбойз (нараспев). И смеялись уста наши, и возрадовался язык!

Миссис МакЭллигот. А я уж наполовину заснула. Вот что комнатное тепло-то делает.

Мистер Уилкинс. Прекратите здесь это пение. Вы же знаете правила.

Девицы (хором). Копчушек!

Снаутер… пончики! Холодные, гады! Меня всего теперь выворачивает.

Дэдди. Да и чай, что они нам дают, – просто вода, да пыль туды набросали. (Рыгает).

Чарли. Лучше всего то, что можно здесь глаза закрыть и забыть об этом. Помечтать о рёбрышках с двойным гарниром. Давай лучше – головы на столы и устроимся поудобнее.

Миссис МакЭллигот. А ты облокотись на моё плечо, дорогая. У меня-то на костях побольше наросло, чем у тебя.

Джинджер. Шесть пенсов бы отдал за поганую папироску, если б у меня были эти поганые шесть пенсов.

Чарли. Пристраивайся. Прислони свою голову к моей. Вот, порядок. Иисусе… неужели я засну к чертовой матери!

(К столу девиц следует блюдо с дымящейся копчёной рыбой.)

Снаутер (сонно). Ещё… копчушек. Интересно, сколько раз она ложилась на спину, чтобы за это заплатить…

Миссис МакЭллигот (наполовину во сне). Ах, какая жалось, да-да, какая жалость, что Майкл тогда отвалил и оставил меня с чёртовым ребёнком на руках.

Миссис Бендиго (злобно обвиняя и указывая пальцем на следующее мимо блюдо с копченой рыбой). Посмотри на этих девок! Нет, ты посмотри на них! Копчушек им! А не озвереете от такого-то? Нам-то нет копчушек на завтрак. А, девочки? А девок этих поганых уж распирает от копчушек – им их со сковородки не успевают собирать. А мы-то с одной чашечкой чая на четверых – и то считаем, что повезло. Копчушек им!

Мистер Толлбойз (в позе куратора). Грех оплачивается копчушками.

Джинджер. Не дыши мне в лицо, Дифи. Невыносимо, чёрт побери!

Чарли (во сне). Чарли Уиздом – пьяный – вдребезги – пьяный? Да – шесть шиллингов – проходи – следующий!

Дороти (на груди у миссис МакЭллигот). О, какое удовольствие. Какое удовольствие. (Все спят).

Вот как всё это происходило.

Такую жизнь Дороти переносила целых десять дней, точнее, девять дней и десять ночей. Трудно сказать, могла ли она что-то ещё сделать. Было ясно, что отец её оставил на произвол судьбы, и, хотя у неё и были в Лондоне друзья, которые действительно могли бы ей помочь, она чувствовала, что у неё нет сил предстать перед ними после всего с ней случившегося, точнее, после того, что, как все предполагали, с ней случилось. Она не решалась обратиться в официальные благотворительные фонды, так как это, со всей очевидностью, привело бы к тому, что там узнали бы её имя, а это, в свою очередь, привело бы к новой шумихе вокруг «Дочери Пастора».

Итак, она оставалась в Лондоне, и стала одной из того любопытного племени, которое не часто встречается и никогда не переводится. Это племя женщин без крова над головой и без гроша в кармане, умудряющихся, однако, путём неимоверных усилий, это скрывать, и даже в этом деле преуспевающих. Это женщины, которые в предрассветном холоде умываются из фонтанчиков с питьевой водой, которые аккуратно разглаживают свою одежду после бессонных ночей и держат себя достойно и сдержанно, так что только их лица, опалённые солнцем, но бледные под загаром, говорят вам о том, что они сильно нуждаются. Не в её природе было стать умелой попрошайкой, как большинство окружавших её людей. Свои первые двадцать четыре часа на площади она провела совсем без пищи, если не считать ночную чашку чая и ещё одну треть чашки, выпитой утром в кафе у Уилкинса. Но вечером, измученная голодом, она последовала примеру остальных и подошла к незнакомой женщине, и, овладев своим голосом, усилием воли заставила себя проговорить: «Пожалуйста, мадам, не могли бы вы дать мне два пенса. Я со вчерашнего дня ничего не ела». Дороти не знала, что её манера говорить, выдававшая человека образованного и мешавшая ей получить место служанки, давала огромные преимущества человеку, просящему милостыню.

После этого она обнаружила, что, прося милостыню, совсем несложно каждый день набирать по шиллингу, что позволяет выжить. И всё же она никогда не просила (как ей казалось, она просто неспособна была это делать), за исключением тех случаев, когда голод становился невыносимым или когда пенни был особенно необходим для неё как пароль для входа утром в кафе Уилкинса. С Нобби, по дороге на хмелевики, она просила без страха и стеснения. Теперь же только под давлением сильного голода могла она собраться с мужеством и попросить несколько медяков у женщин, чьи лица казались ей дружелюбными. Конечно же, она обращалась только к женщинам. Один раз она попробовала попросить у мужчины – но это было всего лишь один раз.