Миссис МакЭллигот (сквозь дремоту). Иисусе, святый, я уж заснула наполовину, да только какие-то… навалились мне на ноги и хотят их переломать.

Мистер Толлбойз. Аминь. Избави нас ото зла, но не уводи нас от соблазна, и т. д. и т. д.

Дойдя до первых слов молитвы, он разрывает освящённый хлеб пополам. Оттуда струится кровь. Раздаётся звук, похожий на раскаты грома, и пейзаж меняется. Ноги у Дороти очень холодны. Смутно видны движущиеся туда-сюда чудовищные крылатые фигуры демонов и архидемонов. То ли клюв, то ли коготь касается плеча Дороти, напоминая ей, что ноги и руки болят от холода.

Полицейский (трясёт Дороти за плечо). Проснитесь, проснитесь, проснитесь! У вас что, нет пальто? Вы бледны, как смерть. Не могли придумать ничего получше, чем разлечься в такой холод?

Дороти понимает, что закоченела от холода. Небо теперь почти расчистилось. По нему, как песок, рассыпались маленькие звёздочки. Они мерцают как электрические лампочки, но очень-очень далёкие. Пирамида раскатилась в разные стороны.

Миссис МакЭллигот. Бедняжка! Не привычная она к такой суровости, как мы.

Джинджер (похлопывая себя по рукам). Брр. Ух! Зуб на зуб не попадает!

Миссис Уэйн. Она леди прирождённая.

Полицейский. Так ли это? Послушайте, мисс, лучше вам пойти со мной в приют. Вам там кровать предоставят. Всё нормально будет. С первого взгляда понятно, что выто другого склада, не как остальные.

Миссис Бендиго. Ну спасибо, констебль, вот спасибо! Слыхали, девушки? Другого она складу, не как мы с вами! Красиво, а? (Полицейскому) И себя в высший свет, поганец, записал! Так что ли?

Дороти. Нет, оставьте меня. Уж лучше я здесь останусь.

Полицейский. Что ж, как хотите. Вы сейчас очень уж плохо выглядите. Я приду позже, посмотрю, как вы. (Уходит нерешительно).

Чарли. Подождите, этот зануда за угол повернёт, и снова кучкуйтесь. Только так мы сможем согреться.

Миссис МакЭллигот. Давай же, детка, подлезай сюда – я тебя согрею.

Снаутер. Без десяти два. Не вечность же это будет длиться, я надеюсь.

Мистер Толлбойз (нараспев). И изольюсь я водой, и кости мои выйдут из суставов. Сердце моё посреди тела моего, что тающий воск!..

Люди вновь сгрудились на скамейке. Но теперь температура ненамного выше точки замерзания, и порывы ветра ещё более резки. Люди тычутся обветренными лицами в кучу, как поросята, пробивающиеся к соскам матери. Интервалы сна уменьшаются до нескольких секунд, а сны становятся все более страшными, беспокойными и непохожими на сны. Бывает, что человек девять разговаривают вполне нормально, бывает, что они даже подсмеиваются над ситуацией, в которой оказались, но бывает, что они сжимаются к какую-то безумную кучу, стонущую от боли. Мистер Толлбойз неожиданно обессилел, и его монолог превращается в поток бреда. Он роняет огромную массу своего тела поверх остальных, едва не задушив их. Куча распадается. Одни остаются на скамейке, другие соскальзывают на землю и падают на парапет или на чьи-то колени. На площадь выходит полицейский и приказывает тем, что на земле, подняться на ноги. Они встают, но опять падают, стоит только ему отойти. Люди не издают никаких звуков кроме храпа, перемежающегося со стонами. Их головы, как у китайских болванчиков, ритмично, словно тикающие часы, – то опускаются, когда они засыпают, то поднимаются вновь. Часы бьют три. С западного конца площади раздаётся крик: «Ребята, быстро сюда! Газеты прибыли!».

Чарли (быстро проснувшись). Чёртовы газеты! Давай, Джинджер. Мчим стрелой!

Приволакивая ноги, они бегут как можно быстрее в ту сторону площади, где трое молодых людей раздают лишние рекламные приложения, выделенные местными газетами на благотворительность. Чарли и Джинджер возвращаются с толстой пачкой постеров. Теперь пятеро самых крупных мужчин прижавшись друг к другу усаживаются на скамейку. Даффи и четверо женщин устраиваются у них на коленях. Затем, с невероятной трудностью (так как проделывается всё это изнутри), они обматывают себя, подтыкая свободные концы за шеи, груди или между плечами и спинкой скамейки. Получается огромный бумажный кокон, толщиной в несколько бумажных полотен. В конце концов всё оказывается обёрнутым, за исключением голов и ног снизу. Для голов они сооружают из бумаги капюшоны. Бумага постоянно отходит, впуская холодные струи ветра, однако всё вместе дает возможность спать по пять беспрерывных минут. В это время – между тремя и пятью часами утра – у полиции вошло в обычай не тревожить спящих на площади. Какая-то доля тепла прокрадывается к каждому и проходит даже к ногам. Украдкой, под покровом бумаги, кто-то ласкает женщин, но Дороти не до этого. К четверти пятого вся бумага смята и разорвана в клочья, и из-за холода невозможно продолжать сидеть. Люди встают, матерятся, чувствуют, что их ноги немного отдохнули, и начинают парочками неловкой походкой расхаживать взад-вперёд, часто останавливаясь из-за усталости. Желудки теперь у всех сжались от голода. Консервная банка Джинджера из-под сгущенного молока вся разворочена, и её содержимое жадно поглощается всеми, кто окунает туда пальцы, а затем их облизывает. Те, у кого совсем нет денег, уходят с площади, отправляясь в Грин-Парк, где их не будут беспокоить до семи. Тот, кто располагает хоть полпенни, направляются к кафе Уилкинса, что неподалёку от Чарринг-Кросс-Роуд. Известно, что кафе не откроется до пяти утра, тем не менее толпа ждёт у дверей, собравшись за двадцать минут до открытия.

Миссис МакЭллигот. Есть ли у тебя полпенни, дорогая. На одну чашку чая они запускают только четверых. Вот заразы!

Мистер Толлбойз (поёт). Розоватые оттенки раннего рассвета…

Джинджер. Бог мой! Немного поспал под газетами, и это мне на пользу пошло. (Поёт). «Но танцую я со слезами на глазах…».

Чарли. О, братва. Братва! Ну-ка гляньте в это чёртово окно! Смотри-ка, пар струится по стеклу! И бачки с чаем кипятятся! А рядом-то – кучи тостов и сэндвичей… А сосиски так и шкворчат на сковородке. Аж всё нутро кувыркается, когда вижу такое! Что, нет?

Дороти. У меня есть пенни. Можно мне будет на него купить чашку чая?

Снаутер.… кучу сосисок получим сегодня за четыре пенса, жди. Скорее всего, полчашки чая да пончик поганый. Вот и твой завтрак!

Миссис МакЭллигот. Не нужно тебе покупать чашку чая только для себя. У меня пол пенса, да у Дэдди столько ж, так мы прибавим их к твоим и будет у нас чашка на троих. У него, правда, язва на губе, да и чёрт с ней, – кого волнует? Ты пей около ручки, так и не будет ничего.

(Пробило без четверти пять.)

Миссис Бендиго. Могу поспорить на доллар, у моего-то старика на завтрак жареная пикша. Хоть бы он ей подавился!

Джинджер (поёт). «Но танцую я со слезами на глазах…».

Мистер Толлбойз (поёт). Ранним утром песнь моя восходит к Тебе!

Миссис МакЭллигот. Здесь и поспать чуток можно, вот что удобно. Кладешь голову на стол – и они дают поспать до семи часов. Нам, кто с площади, прям богопослание какое-никакое.

Чарли (как собака пускает слюни). Колбаски! Ах, эти несчастные колбаски! Валлийский кролик! Горячий тост с тающим маслом. Ромштекс в два дюйма толщиной с жареной картошечкой и пинтой Бертона. О, несчастный Иисусе!

Он прыгает вперёд, пробивается сквозь толпу и трясёт ручку стеклянной двери. Вся толпа, около сорока человек, со всей силы подаётся вперёд и пытается взять штурмом дверь, которая прочно удерживается изнутри мистером Уилкинсом, владельцем кафе. Последний угрожает им через стекло. Некоторые прислоняются грудью и лицом к стеклу, как будто это их согревает. С криком и шумом из соседнего переулка выходит Флорри и с ней ещё четверо девушек. Вид у них относительно свежий, так как часть ночи они всё-таки провели в кроватях. За ними следует группа молодых людей в синих костюмах. Они бросаются на толпу и начинают напирать сзади с такой силой, что дверь едва не разбивается. Мистер Уилкинс в гневе распахивает дверь и отшвыривает назад впереди стоящих. Запах колбасок, копчёной рыбы, кофе и горячего хлеба разливается по холодному воздуху улицы.