В большинстве случаев пища, которую употребляли сборщики хмеля, была отвратительной. Даже если у вас были деньги, чтобы купить продукты, не было времени их приготовить. Оставалось только воскресенье. Видимо, лишь изобилие украденных яблок спасало работников от злостной цинги. Кража яблок была явлением постоянным и регулярным. Практически каждый в лагере либо крал яблоки, либо делился ими. Существовали даже отряды молодых людей (поговаривали, что их нанимали лондонские продавцы фруктов), которые каждую неделю приезжали из Лондона с единственной целью – устроить рейд по фруктовым садам. Что ж до Нобби, так он поставил кражу фруктов на научную основу. За неделю он сколотил группу молодых людей, которые смотрели на него снизу вверх, записав его в герои, ибо он был настоящим грабителем и уже четыре раза сидел в тюрьме. Так что каждую ночь в сумерки они отправлялись с мешками наготове и возвращались с двумя центнерами фруктов. Около хмелевиков были огромные сады, и яблоки, особенно прекрасный мелкий золотой рассет, лежали грудами под деревьями и гнили, так как фермеры не могли их продать. Грех их не взять, говаривал Нобби. В двух случаях ему с помощниками даже удалось украсть цыплят. Как у них это получилось – не перебудить всех вокруг, – было загадкой. Оказалось, Нобби знал, как по-хитрому накинуть мешок цыплёнку на голову, чтобы «тот в полночь ушёл в мир иной без боли». Ну, если не без боли, то без шума.
Так всё шло, и одна неделя сменяла другую, а Дороти никак не приближалась к ответу на вопрос, кто же она. На самом деле, она была от этого ответа дальше, чем когда-либо, потому что, за исключением некоторых странных моментов, вопрос этот просто исчезал из её сознания. Всё более и более она начинала принимать свою странную ситуацию как вполне естественную, отбрасывала все мысли как о вчерашнем дне, так и о завтрашнем. Таково было естественное воздействие жизни на хмелевиках: она сужает сознание человека до настоящего мгновения. Если ты всё время хочешь спать и постоянно чем-то занят, тебе становится не до туманных интеллектуальных проблем. Потому что, даже если ты не на работе в поле, ты либо готовишь, либо ходишь за чем-нибудь в деревню, либо стараешься разжечь огонь из влажных прутиков, либо таскаешься туда-сюда с ведёрком за водой. (На весь лагерь был всего лишь один кран с водопроводной водой и находился он в сотне ярдов от жилища Дороти; (кстати, неописуемого вида туалет был на таком же расстоянии). Такая жизнь поглощала тебя всего, выпивала каждую каплю твоей энергии, и она же делала тебя глубоко и неизъяснимо счастливым. В буквальном смысле слова она отупляла. Долгие дни, проведённые в поле, грубая пища, недосыпание, запах хмеля и дым костра, укачивали тебя, доводя до ощущения счастья, сродни тому, что испытывает зверь. Твой мозг, казалось, затвердевал так же, как под дождём и солнцем, всегда на свежем воздухе, огрубевала твоя кожа.
По воскресеньям, конечно, работы на полях не было. Однако в воскресное утро все были очень заняты, потому что именно в это утро работники готовили главное блюдо всей недели, занимались стиркой и чинили одежду. До лагеря долетал из деревни звон церковных колоколов вперемешку с худосочным пением малочисленных посетителей службы на открытом воздухе, натянуто выводивших: «О Боже, ты наша помощь». (Служба проводилась миссией Св. Такого-то специально для сборщиков хмеля). Огромные костры озаряли весь лагерь. Вода кипела в ведрах, жестяных котелках, кастрюлях и во всём остальном, что можно было приспособить для этой цели, а выстиранные обноски развевались у крыш всех хижин. В первое воскресенье Дороти попросила тазик у Тёрлов и помыла в нём голову. Затем постирала нижнее бельё и рубашку Нобби. Её нижнее бельё было в ужасном состоянии. Она не имела представления, как долго она его носила, но определённо, не менее десяти дней; в нём же она и спала. От чулок остался только верх, а что до туфель, так они вообще не рассыпались на части только потому, что налипшая грязь на них прочно затвердела.
Развесив выстиранное, она приготовила обед, после чего они знатно пообедали: половина тушеного цыплёнка (украденного), варёная картошка (украденная), печёные яблоки (украденные), чай – из настоящих кружек с ручками, которые одолжили у миссис Барроуз. А после обеда, всё послеполуденное время, Дороти сидела на солнышке, прислонившись спиной к лачуге, положив на колени мешок для хмеля, чтобы ветер не задирал платье, то дремля, то просыпаясь, попеременно. Две трети людей в лагере занимались примерно тем же: просто дремали на солнце, а, просыпаясь, ни на что конкретно не смотрели, совсем как коровы. Это всё, на что ты способен, после недели тяжёлой работы.
Около трех часов дня, когда она сидела вот так, полусонная, мимо проходил Нобби, голый по пояс – рубашка его сохла после стирки, – с экземпляром воскресной газеты, которую ему удалось одолжить на время. Это была «Пиппинз Уикли» – самая грязная газетёнка из пяти воскресных газет. Проходя, Нобби бросил её Дороти на колени.
– Почитай, детка, – щедро распорядился он.
Дороти взяли «Пиппинз Уикли» и разложила её на коленях, понимая, что в таком сонном состоянии ей не до чтения. На неё внимательно смотрел огромный заголовок: «ДРАМА СТРАСТЕЙ В ДОМЕ СЕЛЬСКОГО ПАСТОРА». А далее шло ещё несколько заголовков и что-то выделенным шрифтом, и лицо девушки на фотографии. В течение пяти секунд или около того Дороти не отрываясь смотрела на черноватый, немного размытый, но вполне узнаваемый собственный портрет.
Под фотографией располагалась колонка текста. К этому времени практически все газеты уже оставили загадку «Дочери пастора» в покое, так как эта несвежая новость была уже двухнедельной давности. Но «Пиппинз Уикли» мало волновала актуальность новости – главным для неё была пикантность. Прошедшая неделя оказалась неурожайной на изнасилования и убийства, а потому в последний раз решили протолкнуть «Дочь пастора», предоставив ей, фактически, почётное место в верхнем левом углу на первой странице.
Дороти безразлично смотрела на фотографию. Лицо девушки, глядевшей на неё с черного непривлекательного печатного листа ей ни о чём не говорило. Оно никак не отзывалось в её сознании. Она автоматически перечитала слова: «ДРАМА СТРАСТЕЙ В ДОМЕ СЕЛЬСКОГО ПАСТОРА» либо не осознавая их, либо не питая к ним ни малейшего интереса. Она поняла, что абсолютно неспособна сделать над собой усилие и начать читать. Даже рассматривание фотографии требовало от неё слишком больших усилий. Голова её отяжелела, очень хотелось спать. Её глаза, закрываясь, пробежали по странице к фотографии то ли лорда Сноудена, то ли мужчины, который не носил эластичный бандаж, и в следующую минуту она уже спала с «Пиппинз Уикли», разложенной у неё на коленях.
Так, прислонившись к рифлёной железной стене хижины и не испытывая никакого неудобства, она проспала до шести часов, пока Нобби не разбудил её, чтобы сообщить, что чай готов. Тогда Дороти по-хозяйски отложила «Пиппинз Уикли» (газета понадобится для розжига костра), даже не взглянув на неё ещё раз. Таким образом, на данный момент шанс разгадать свою загадку был упущен. И загадка эта могла бы остаться неразгаданной ещё на много месяцев, если бы неделю спустя один непредвиденный неприятный случай не испугал её, выведя из состояния безмятежного безразличия, в котором она пребывала.
§ V
На следующее воскресенье вечером двое полицейских внезапно пришли в лагерь и арестовали Нобби и ещё двоих воришек.
Всё произошло в один миг, так что Нобби, даже если бы его заранее предупредили, не смог бы сбежать по той причине, что окрестности в это время были напичканы специальными констеблями. В Кенте имеется огромное количество специальных констеблей. Они собираются там каждую осень – своего рода милиция для расправы с мародёрствующими ордами сборщиков хмеля. Фермеры к тому времени устали от постоянных набегов на сады и решили, в назидание другим, привести показательный пример.
Естественно, в лагере поднялся ужасный шум. Дороти вышла из своей хижины посмотреть, в чём дело, и увидела, что все сбегаются к освещённому огнями кругу людей. Она побежала за остальными. Холодок страха пронзил её насквозь, потому что ей показалось, что она уже знает, что случилось. Ей удалось пробраться в первые ряды, и она увидела именно то, чего так боялась.
