«ДОРОГОЙ ОТЕЦ! Не могу передать вам, как я рада, что после всего случившегося я вновь могу вам написать. Я очень надеюсь, что вы не слишком сильно переживали за меня и не волновались из-за тех жутких историй в газетах. Не знаю, что вы могли подумать, когда я так внезапно исчезла, и вы ничего обо мне не слышали почти месяц. Но, как видите…».
Какое странное ощущение – держать карандаш в исколотых, одеревеневших пальцах! Она могла писать сейчас только большими размашистыми буквами, как ребенок. Однако она написала длинное письмо, всё объясняющее, и попросила прислать ей какую-нибудь одежду и два фунта на оплату проезда до дома. Также она попросила написать на её вымышленное имя: Эллен Миллборо, как Миллборо в Саффолке.[39]
Дороти почувствовала себя странно: пользоваться вымышленным именем нечестно, может быть, даже преступно. Но она не хотела рисковать – в деревне, а потом и в лагере, могли узнать, что она Дороти Хэйр, пресловутая «Дочь пастора».
§ VI
После того, как решение было принято, Дороти стала томиться в ожидании своего отъезда из лагеря. На следующий день она с трудом заставила себя продолжать тупо собирать хмель. Теперь, когда у неё было, что вспомнить и с чем сравнить, физические трудности и плохая еда стали казаться невыносимыми. Она немедленно упорхнула бы отсюда, будь у неё только деньги, чтобы добраться домой. Как только придёт письмо от отца с двумя фунтами, она распрощается с Тёрлами, сядет на поезд, который повезёт её домой, и, несмотря на ужасный скандал, который ей придётся пережить, вздохнёт полной грудью.
На третий день после того, как она отправила письмо, Дороти пошла в деревню на почту осведомиться, нет ли письма для неё. Почтальонша, дама с лицом таксы, выражавшем полное презрение к сборщикам хмеля, холодно ответила ей, что никакого письма не пришло. Дороти была разочарована. Какая жалость – может, его задержали на почте… Впрочем, это неважно. Ведь завтрашний день скоро наступит – придется подождать ещё один день.
На следующий вечер она пришла снова, вполне уверенная, что теперь-то письмо уже пришло. Письма всё ещё не было. На этот раз у неё появились опасения. На пятый вечер, когда письмо так и не пришло, опасения перешли в страшную панику. Она купила ещё одну пачку бумаги и написала огромное письмо, использовав все четыре листа. Дороти вновь и вновь объясняла, что произошло, и умоляла отца не оставлять её в таком положении. Отправив письмо, она решила, что теперь будет ждать целую неделю, прежде чем пойти на почту.
Это было в субботу. К среде её решимость иссякла. Когда гудок возвестил об обеденном перерыве, она заторопилась на почту. Почта была в полутора милях, а это означало, что она останется без обеда. Придя на почту, она смущенно подошла к прилавку, боясь произнести слово. Собакообразная почтальонша сидела в своей зарешеченной клетке в конце прилавка, проверяя цифры в длиннющей бухгалтерской книге. Она бросила на Дороти взгляд исподлобья и продолжила свою работу, больше не обращая на Дороти никакого внимания.
У Дороти заныло под ложечкой. Стало трудно дышать.
– Для меня есть какие-нибудь письма? – удалось ей выговорить в конце концов.
– Имя? – спросила почтальонша мимоходом.
– Эллен Миллборо.
Почтальонша на секунду повернула свой длинный нос таксы и бросила взгляд через плечо на отделение «М» в ящике не разобранных писем.
– Нет, – сказала она, возвращаясь к бухгалтерской книге.
Дороти каким-то образом удалось заставить себя выйти на улицу и направиться к плантациям хмеля. Вскоре она остановилась. Страшное чувство пустоты в области желудка, вызванное отчасти голодом, дало понять, что она слишком слаба, чтобы идти дальше.
Молчание отца могло означать только одно: он поверил рассказам миссис Семприлл. Поверил, что она, Дороти, сбежала из дома столь позорным образом, а теперь лжёт, чтобы оправдаться. Злость и отвращение не позволяют ему писать ответ. Единственное, чего он хочет, это избавиться от неё, ничего больше не слышать и не знать о ней, хочет, чтобы это скандальное дело было закрыто и забыто.
После этого она не может поехать домой. Она не решится на такое. Теперь, когда она увидела, каково было отношение отца, у неё открылись глаза. Как опрометчиво приняла она решение! Конечно, она не может ехать домой! Окунуться в этот позор, приехав в отцовский дом, покрыть позором и его… Нет, это невозможно. Абсолютно невозможно! Как могла она о таком подумать?
Но что тогда? Остаётся только прямо сейчас… да, прямо сейчас, уехать в какое-то другое место, большое, чтобы можно было там спрятаться. В Лондон, например. Туда, где её никто не знает и где при виде её лица и при упоминании её имени у людей не будет включаться цепь грязных воспоминаний.
Когда она так стояла, из деревенской церкви, что была за поворотом дороги, раздался звон колоколов, Звонари забавлялись, вызванивая «Пребудь со мной», словно кто-то подбирает одним пальцем мелодию на фортепиано. Но теперь «Пребудь со мной» вызвало воспоминание о воскресном перезвоне: «Ох, дай моей жене покой! Напившись, не дойдёт домой!» – точно также звонили колокола в Св. Этельстане три года назад, перед тем как их отвязали. Жалом вонзился этот звук в сердце, наполнив его тоской по дому, вернув череду живых воспоминаний: запах от котелка с клеем в оранжерее, когда она готовила костюмы для школьной постановки, чириканье скворцов у окна её спальни, прерывавших её молитву перед святым причастием, печальный голос миссис Пайтер, отчитывающейся о болях в спине и ногах и проблемы со снятыми колоколами и долгами в магазинах, и заросший вьюнками горох – все многочисленные, неотложные детали её жизни, сменявшие друг друга в промежутке между работой и молитвой.
Молитва! На какое-то короткое время, возможно, на минуту, мысль о ней поглотила Дороти. В те дни молитва была основой, центром всей её жизни. В горе и в счастье – первое, что она делала – было обращение к молитве. И она поняла – впервые сейчас эта мысль пришла ей в голову, – что с тех пор, как она покинула дом, она не произнесла ни одного слова молитвы. Даже после того, когда память вернулась к ней. Более того, она осознала, что у неё нет ни малейшей потребности в молитве. Она механически начала шептать слова молитвы, но почти сразу же остановилась. Слова казались пустыми и бесполезными. Молитва, которая всегда была для неё опорой в жизни, больше не имела никакого значения. Она зафиксировала в голове этот факт медленно бредя по дороге, и зафиксировала его быстро, почти непроизвольно, как будто, проходя мимо, просто что-то увидела, – цветок на опушке или переходящую дорогу птицу, – то, что попало в поле её зрения и ушло. У неё даже не было времени обдумать, что бы это могло значить. Факт этот был вытеснен из её сознания другими важными на данный момент вещами.
Теперь нужно подумать о будущем. Сейчас она ясно поняла: необходимо решить, что делать дальше. Когда сбор хмеля закончится, ей нужно будет ехать в Лондон, написать отцу опять, попросить денег и одежду. Ибо, как бы зол на неё он ни был, она не могла поверить, что он оставит её в безвыходной ситуации. А потом она начнёт искать работу. Она так плохо знала жизнь, что в страшных словах «искать работу» она не слышала ничего страшного. Она знала, что у неё достаточно силы и желания, знала, что она способна выполнять разные виды работ. Она может быть гувернанткой, например. Или нет, лучше уборщицей или горничной. Не было такой работы по дому, которую она не могла бы выполнить лучше, чем прислуга. Более того, чем ниже будет её социальный статус, тем проще будет скрыть прошлое.
В любом случае, отцовский дом для неё теперь закрыт. Это ясно. С этого дня ей придётся самой добывать себе на пропитание. Приняв такое решение, но очень смутно представляя себе, что это значит на самом деле, она ускорила шаги и вернулась на плантацию вовремя, к началу послеполуденной смены.
