Молодые люди с девушками исчезали парочками в тёмных переулках; особенно смелые духом, типа Нобби, отправлялись с мешками грабить близлежащие сады; дети играли в сумерках в прятки и распугивали козодоев, которые бродили по лагерю и, напыщенно-невежественные, представляли себя фазанами. В субботние вечера пятьдесят-шестьдесят работников напивались в пабах, а потом, проходя по улицам деревни, орали похабные песни. Это вызывало недовольство местных жителей, для которых сезон сбора хмеля был всё равно что для достойных жителей Римской Галлии ежегодное вторжение готов.

Когда, в конце концов, тебе удавалось оттащить себя от костра и добраться до своего гнёздышка в соломе, оно совсем не казалось очень удобным и тёплым. После той первой благословенной ночи Дороти открыла для себя, что в соломе спать ужасно. Она не только колется, но, в отличие от сена, продувается сквозняком по всем направлениям. Однако, имея шанс украсть неограниченное количество мешков с поля, можно было соорудить для себя кокон из четырёх, вставленных один в другой. Таким образом Дороти удавалось в любом случае проспать в относительном тепле часов пять за ночь.

Что же до денег, заработанных во время сбора хмеля, то их было достаточно лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Но не более.

Размер оплаты у Кеарнза был два пенса за бушель. При хорошо уродившемся хмеле опытный сборщик мог в среднем заполнить три бушеля за час. Таким образом, в теории, за шестидесятичасовую неделю можно было бы заработать тридцать шиллингов. На практике никто в лагере и близко не подходил к этой цифре. Самые лучшие сборщики зарабатывали в неделю по тринадцать – четырнадцать шиллингов. Нобби и Дороти, складывая собранное вместе и разделяя поровну заработанное, получали около десяти шиллингов в неделю на каждого.

Происходило это по разным причинам. Начнём с того, что на некоторых полях хмель был плохой. Опять-таки, день ото дня случались задержки, из-за которых впустую проходил час, а то и два. Когда одна плантация заканчивалась, нужно было переносить свой короб на следующую, которая вполне могла находиться и в миле от первой. А потом могло оказаться, что произошла ошибка, и вся группа, вместе со своими коробами (весом в центнер), тащась куда-то ещё, вынуждена была потратить впустую ещё час. Но хуже всего был дождь. Сентябрь в том году был неудачный – дождь шёл каждый третий день. Иногда всё утро и полдень ты, несчастный, дрожишь, укрывшись под неподвязанными стеблями. С накинутого на плечи мешка стекают струйки воды, а ты ждёшь, когда закончится дождь. Собирать в дождь невозможно. Хмель слишком скользкий – с ним не управиться. А если ты всё-таки сорвёшь его, то никакой пользы – один вред: пропитанный насквозь водой он сомнёт весь собранный хмель в коробе, будто там ничего и не было. Иногда можно провести на плантации целый день, а заработать один шиллинг или того меньше.

Для большинства сборщиков это не имело значения, так как почти половину из них составляли цыгане – а они привыкли к нищенским зарплатам. Большая часть другой группы состояла из респектабельных жителей Ист-Энда, домохозяек, хозяев маленьких магазинчиков и им подобных. Они приехали пособирать хмель на время отпуска, и их удовлетворяло уже то, что они заработали на дорогу в оба конца, да ещё немного повеселились в субботние вечера. Фермеры это знали и играли на этом. И в самом деле, если бы сбор хмеля не воспринимался здесь как отпускное времяпрепровождение, эта отрасль тотчас бы пришла в упадок, ибо цены на хмель сейчас очень низкие, и фермер не может позволить себе платить сборщикам прожиточный минимум.

Дважды в неделю можно брать «задаток» – не более половины заработанного тобой. Если ты уйдешь до окончания сбора хмеля (вещь для фермеров весьма неудобная), тебе имеют право заплатить из расчета пенни за бушель (вместо двух пенсов) – и это получится как раз половина того, что они тебе должны. Все знали, что существовала практика к концу сезона, когда все сборщики не хотели терять честно заработанное и потому не хотели жертвовать этими деньгами уходя раньше времени, фермеры обычно сокращали расценки с двух пенсов за бушель до пенса или полпенса. Забастовки были практически невозможны. У сборщиков не было профсоюза, а старшим в группах, вместо того чтобы платить два пенса за бушель, как остальным, выдавали недельную сумму – выплата, которая, в случае забастовки, автоматически прекращалась. Поэтому, естественно, они готовы были призвать и Бога, и дьявола, лишь бы забастовки не допустить. Такими мерами фермеры держали сборщиков в ежовых рукавицах, но винить в этом фермеров было бы опрометчиво: корень зла лежал в низких ценах на хмель. К тому же, как позднее поняла Дороти, мало кто из работников имел малейшее представление о том, сколько именно он заработал. Система сдельной работы была хорошей маскировкой низкого уровня оплаты труда.

Первые несколько дней, пока Дороти и Нобби не могли получить свой задаток, они почти умирали от голода, и так бы вместе и умерли, если бы другие сборщики их не подкармливали. Все были необычайно добрыми. Подальше в их ряду хижину побольше делила группа людей, среди которых были продавец цветов по имени Джим Барроуз и еще один мужчина, Джим Тёрл, санитарный работник одного из больших лондонских ресторанов. Сами близкие друзья, они были женаты на сёстрах, и им сразу понравилась Дороти. Они следили, чтобы Дороти с Нобби не голодали. В первые несколько дней каждый вечер Мэй Тёрл, пятнадцатилетняя девушка, приходила к ним с кастрюлькой тушеного мяса, которое передавала им с заученной беззаботностью, в которой не было и намёка на благотворительность. Объяснение было всегда одно и то же:

– Пожалуйста, Эллен! Мама говорит, что собиралась выбросить это мясо. Но потом подумала, может, вы захотите взять. Ей оно ни к чему, и она говорит, вы окажете нам любезность, если возьмёте.

Просто невероятно, до чего ж много всяких вещей в эти первые дни Тёрлы и Барроуз «собирались выбросить». Один раз они даже отдали Нобби и Дороти половину тушёной свиной головы. Да и помимо еды, они отдали им несколько котелков и жестяную тарелку, которую можно было использовать как сковородку. Но лучше всего было то, что они не задавали неприятных вопросов. Они прекрасно понимали, что в жизни Дороти была какая-то тайна. «Это же видно, – говорили они, – Дороти из другого круга, более респектабельного». Однако они считали нетактичным расспрашивать её об этом. Необходимость изобретать себе фамилию возникла у Дороти только через две недели пребывания на ферме.

Как только у Дороти и Нобби появилась возможность получить «задаток», их денежные затруднения закончились. Они на удивление легко обходились на шиллинг и шесть пенсов в день. Четыре пенса шло на табак для Нобби, четыре пенса и полпенни на буханку хлеба, ещё около шести пенсов в день они тратили на чай, сахар, молоко (на ферме можно было достать полпинты молока за полпенни), маргарин и «кусочки» бекона. Но конечно же, не проходило и дня, чтобы не растранжирить ещё пенни или два. Если ты постоянно голодаешь, то постоянно подсчитываешь мелочь, чтобы выяснить, сможешь ли ты позволить себе копчёную рыбёшку, пончик или картофельные чипсы за пенни. Хоть и убоги были заработки сборщиков, половина населения Кента, казалось, сговорилось залезть в их карманы. Хозяева местных магазинчиков, благодаря сотне разместившихся здесь сборщиков хмеля, зарабатывали за сезон сбора больше, чем за всё остальное время в году, и всё же смотрели на работников сверху вниз, как на грязных кокни. В полдень они ходили по фермам с корзинами, продавая яблоки и груши по семь штук за пенни, да и лондонские лоточники прибывали с корзинами пончиков или фруктового мороженого, или с леденцами за полпенни. Вечером лагерь кишел лоточниками, прикатившими из Лондона фургоны с ужасно дешёвой бакалеей, рыбой с жареным картофелем, заливными угрями, креветками, залежавшимися в магазинах тортиками и тощими кроликами с остекленевшими глазами, которые пролежали два года замороженными, а теперь распродавались по девять пенсов за каждого.