Они нашли, как дойти до луга, где располагался лагерь сборщиков. Словно во сне, где смешалась крайняя усталость и радость от найденной наконец работы, Дороти брела через лабиринт лачуг с жестяными крышами, цыганских кибиток с развешенным в окнах для просушки разноцветным бельём. Оравы ребятишек сновали в поросших травой узких проулках между лачугами, а приятного вида люди в обносках готовили пищу на многочисленных костерках. У края луга было несколько жестяных лачуг, более неприглядных, чем прочие, и предназначенных исключительно для бессемейных. Старик, пробовавший сыр у огня, указал Дороти на одну из женских лачуг.

Дороги распахнула дверь лачуги. Комната была метров двенадцати в диаметре, с не застеклёнными, забитыми досками окнами, без какой бы то ни было мебели. Казалось, там не было ничего кроме огромного, доходящего до крыши стога сена – практически, вся лачуга была забита сеном. Для слипавшихся от сна глаз Дороти это сено показалось удобнее райских кущ. Она направилась прямо к нему, но резкий крик снизу остановил её.

– Ей! Чё делаешь-то? Сойди! Тупица! Тебя кто просил ходить по моему животу?

Оказалось, что внизу, под сеном, были женщины. Дороти стала пробираться осторожнее, споткнулась обо что-то, упала в сено, и тут же начала засыпать. Грубого вида женщина, наполовину раздетая, как русалка вынырнула из моря сена.

– Эй, подруга! – сказала она. – Совсем что ли сил нет, подруга?

– Да, я устала. Очень устала.

– Да ты, к черту закоченеешь в этом сене, без всякого-то белья. У тебя чё, и одеяла нет?

– Нет.

– Один момент. У меня тут мешок припасён.

Она нырнула куда-то в сено и снова появилась с мешком для хмеля семи футов в длину. Дороти уже заснула. Она дала себя разбудить и кое-как залезла в мешок, длина которого позволила ей спрятаться в нём с головой. И вот она, извиваясь и утопая, всё глубже и глубже погружалась в это гнездышко из сена, теплее и суше которого ничего и вообразить невозможно. Сено щекотало ей ноздри, лезло в волосы, кололось через мешковину, но в этот момент никакое самое прекрасное место – будь то ложе Клеопатры из лебединого пуха или ковёр-самолёт Харона аль Рашида – не могли поспорить с ним в роскоши.

Удивительно, как же это просто, получив работу, приспособиться к распорядку сборщиков хмеля. Уже через неделю ты становишься опытным работником и чувствуешь себя так, будто собирал хмель всю жизнь.

Чрезвычайно лёгкой была эта работа. Безусловно, она изматывала тебя физически: каждый день по десять-двенадцать часов на ногах, и к шести вечера валишься спать, – однако никакого особого мастерства не требуется. Около трети сборщиков были такими же новичками в этом деле, как и Дороти. Некоторые из них приехали из Лондона, не имея ни малейшего представления, как выглядит хмель, как его собирать и зачем. Говорят, один мужчина в первое утро по дороге к плантации спросил: «А где лопаты?» – думал, что хмель выкапывают из земли.

Кроме воскресений, все дни на сборе хмеля походили один на другой. В половине шестого, по стуку в дверь, ты выползаешь из своего спального гнёздышка и, среди сонно ругающихся женщин (их шестеро, или семеро, или даже восемь в одной лачуге), которые спали с тобой в соломе, – начинаешь искать свои туфли. В этой огромной куче соломы любая одежда, которую ты не предусмотрительно снял перед сном, сразу же затеряется. Ты хватаешь пригоршню соломы или других сухих стеблей, хворост из сложенного снаружи, и разжигаешь огонь для завтрака. Дороти всегда готовила завтрак для себя и для Нобби и, когда завтрак был готов, стучала в стену его лачуги. Утром она вставала легче, чем Нобби. В тот сентябрь было очень холодно по утрам, небо на востоке медленно бледнело, меняя чёрный цвет на кобальтовый, трава казалась серебристо-белой от росы. Завтрак всегда один и тот же: бекон, чай и поджаренный на жире от бекона хлеб. Пока ешь завтрак, готовишь еще одну точно такую же порцию для обеда, а затем, прихватив с собой котелок с обедом, отправляешься в поля. Полторы мили идёшь в синем, ветреном рассвете. Так холодно, что течёт из носа, и приходится останавливаться, чтобы вытереть его фартуком из мешковины.

Хмелевики делились на плантации размером с акр, и каждая группа (сорок сборщиков или около того, под руководством старшего, чаще всего из цыган) – собирала одновременно с одной плантации. Стебли достигали высоты в двенадцать футов, а то и больше, и стояли рядами, отступавшими друг от друга на ярд или два. Вьющиеся по верёвкам, они свешивались над горизонтально натянутой проволокой. В каждом ряду стоял короб для сбора, напоминавший глубокий гамак на тяжёлой деревянной раме. Прибыв на место устанавливаешь короб в нужное положение, отрезаешь верёвки со следующих двух стеблей и обрываешь их. Огромные, конусообразные пряди листвы, словно косы Рапунцель, беспорядочно падают на тебя сверху, обдавая холодным душем росы. Ты подтягиваешь их так, чтобы они были над коробом, и затем, начиная с густого конца стебля, срываешь тяжёлые гроздья хмеля. В этот утренний час ты работаешь медленно и неуклюже. Руки все ещё одеревенелые, немеют от холодной росы, а хмель влажный и скользкий. Труднее всего отрывать хмель, не прихватывая также листья и стебли, так как замеряющий имеет право не принять твой хмель, если в нём много листьев.

Отростки от главного стебля покрыты крошечными колючками, которые за два-три дня в клочья разрывают кожу на руках. Настоящая пытка начинать работу утром, когда твои пальцы еще не гнутся и покрыты ранками во многих местах. Но когда порезы открываются заново и кровь свободно вытекает, боль отступает. Если хмель хорош, и у тебя дело спорится, можно набрать короб за десять минут. А добрый короб заполнит наполовину бушель. Да хмель на разных плантациях не одинаков. На одних – большой, как орехи, да и свисает гроздьями без листьев – такой можно сорвать в один оборот. А на другой – несчастные шишечки величиной с горошины, а растут так редко, что приходится срывать их по одной. Есть такие ряды, с которых не соберешь бушель и за час.

Ранним утром, пока хмель не подсох в такой степени, чтобы с ним легко было управляться, работа идёт медленно. Но вот восходит солнце, и приятный горьковатый аромат начитает струиться от согретого хмеля. Мрачность сборщиков улетучивается, и работа начинает спориться. С восьми до полудня ты собираешь, собираешь, собираешь – работаешь с увлечением, со страстным рвением, которое всё возрастает по мере того, как утро проходит, и ты стремишься обобрать каждый стебель и продвинуть свой короб немного дальше вдоль прохода. В начале каждой плантации все короба стоят вровень, но постепенно лучшие сборщики вырываются вперёд, и получается, что когда одни уже заканчивают свой ряд, другие доходят едва до половины. При такой ситуации, если ты очень отстал, то закончившим ряд разрешается повернуть назад и закончить твой ряд за тебя, как говорится, «украсть твой хмель». Дороти и Нобби всегда были среди последних: их было двое на один короб, а в большинстве случаев короб собирали по четыре человека. К тому же Нобби, со своими большими грубыми ручищами, был неловким сборщиком. Да и вообще, женщины собирают лучше, чем мужчины.

По обе стороны от Дороти и Нобби всегда шла азартная гонка: соревновались два короба – номер 6 и номер 8. Короб номер 6 собирала семья цыган: курчавый отец с серьгами в ушах, старая, высохшая, цвета задубелой кожи мама, и два рослых сына. На коробе номер 8 была старая женщина из Ист-Энда, которая носила широкополую шляпу и длинный чёрный плащ. Она доставала табак из коробочки из папье маше, на крышке которой нарисован был пароход. Ей всегда попеременно помогали дочки и внучки, которые приезжали из Лондона и оставались у неё каждый раз на два дня. Получался целый отряд детей, работающих вместе. Они шли за коробами с корзиночками и подбирали упавший хмель, пока родители его срывали. А крошечная, бледнолицая внучка женщины по имени Рози и маленькая, смуглая как индианка цыганская девчушка, всё время сбегали, чтобы наворовать осенней малины и устроить качели из хмелевых лоз. В неизменное пение вокруг коробов врезались резкие выкрики старой хозяйки: «Давай же, Рози, ленивый котёнок! Ну-ка собирай хмель! Уж я тебе задам!» – и так далее, и так далее. Около половины сборщиков в каждой группе были цыгане – в лагере их было не менее двух сотен. – диддики, как называли их остальные.[38]