– Хорошо, – сказала Дороти.

– А во время службы – будьте начеку. Осмотритесь как следует, нет ли среди прихожан девочек, которые нам подходят. И если увидите подходящих, подойдите потом к пастору и постарайтесь выяснить их имена и адреса.

Итак, Дороти ходила в церковь Св. Георгия. Эта церковь была более «Высокой», чем церковь Св. Этельстана: вместо скамей – стулья, но никакого ладана, а викарий, по имени мистер Гор Уильямс) – за исключением праздничных дней, в простой рясе и стихаре. Что же касается службы, то она почти не отличалась от той, что проходила у Дороти дома, так что для неё не составляло труда давать соответствующие ответы в положенных местах, никак не вовлекаясь в происходящее.

Тот момент, когда она ощутила бы силу богослужения, так и не наступил. На самом деле, сама концепция богослужения теперь стала для неё бессмысленной. Дороти утратила веру, полностью и безвозвратно. Загадочная вещь – утрата веры, столь же загадочная, как и сама вера. Вера не произрастает из логики, точно также и с внутренним мироощущением человека. Но как бы мало не значили теперь для неё церковные службы, о часах, проведенных в церкви, Дороти не сожалела. Напротив, она с нетерпением ждала воскресного утра как некой благословенной мирной интерлюдии, и не только потому, что воскресное утро означало передышку, время, где за тобой не следили глаза миссис Криви и тебя не преследовал её занудный голос. В другом, более глубоком смысле, атмосфера Церкви действовала на неё успокаивающе и обнадёживающе, ибо она чувствовала, что всё происходящее в Церкви, какой бы абсурдной и малодушной не казалась цель, несла в себе нечто трудно определяемое, давала ощущение достоинства, душевного покоя, которые не так просто обрести вне Церкви. Ей казалось, что даже если ты больше не веришь, лучше посещать Церковь, чем не посещать, лучше следовать древней традиции, чем плыть по воле волн в мире свободы, оторвавшись от корней. Она очень хорошо понимала, что больше никогда не сможет произнести слова молитвы и вложить в них значение, но она также понимала, что всю оставшуюся жизнь будет продолжать с почтением соблюдать все ритуалы, с которыми она выросла. Из веры, которая у неё когда-то была, осталось только это, словно основной костяк в живом организме, связавший воедино всю её жизнь.

Об утрате веры и о том, что это может принести ей в будущем, Дороти серьёзно не задумывалась. Она была слишком занята просто своим существованием, просто работой над тем, как справиться с нервами и дотянуть до конца этого несчастного триместра, так как по мере приближения его к концу, поддерживать порядок в классе становилось всё сложнее и сложнее. Девочки вели себя отвратительно. Они ещё более ожесточились против Дороти; так ожесточаются против человека, которого раньше любили. Они считали, что она их обманула. Сначала она была хорошей, а потом превратилась в зверскую училку, как все остальные, – отвратительную зверскую училку, которая достаёт этими ужасными уроками правописания и готова оторвать тебе голову, если посадишь кляксу. Иногда Дороти ловила на себе их взгляды, отчуждённые, злобные испытующие взгляды детей. Когда-то они считали её красивой, а теперь она казалась им уродливой, старой и тощей. Она, действительно очень похудела с тех пор, как поселилась в Рингвуд Хаус. Теперь они её ненавидели, как ненавидели всех предыдущих учителей.

Иногда они намеренно её подставляли. Девочки постарше и поумнее прекрасно представляли себе ситуацию: они понимали, что Милли под пятой у старухи Криви, и что последняя нагрянет, если они начнут сильно шуметь. Иногда они устраивали невероятный шум исключительно для того, чтобы завлечь старуху Криви и полюбоваться на лицо Милли, когда та будет её отчитывать. Временами Дороти могла сдерживаться и всё им прощать, потому что понимала: здоровый инстинкт заставляет их восставать против монотонной работы. Но временами, когда на грани нервного срыва она оглядывала два десятка глупых маленьких личиков, усмехающихся или мятежных, Дороти понимала, что может их возненавидеть. Дети так слепы, так эгоистичны, так безжалостны. Они не понимают, когда мучают вас, переходя все границы, а если и понимают, то их это не волнует. Ты можешь делать для них всё, что только возможно, можешь сдерживаться в ситуациях, когда и святой бы не устоял, но, если ты им наскучил или начинаешь на них давить, они возненавидят тебя, даже не задавшись вопросом, твоя ли в этом вина. Если вам не пристало быть школьным учителем, то для вас правдиво прозвучат такие строки:

Но когда «взор старших» становится твоим взором, ты понимаешь, что у этой картины есть и оборотная сторона.

Наступила последняя неделя, и начался грязный фарс «экзаменов». Система, как объяснила миссис Криви, была довольно проста. Ты натаскиваешь детей на некотором количестве примеров по арифметике, пока не убеждаешься, что они могут решить их правильно, а потом даёшь им те же примеры, пока они ещё не успели забыть ответы, на экзаменационном листе по арифметике. И так по очереди с каждым предметом. Экзаменационные листы, конечно же, потом отсылаются родителям учениц на показ. И Дороти писала отзывы под диктовку миссис Криви, и ей приходилось писать «отлично» так много раз, что (так случается, когда ты много раз пишешь одно и то же слово) она забывала, как его правильно писать, и начинала писать: «атлично», «отлечно», «отличьно», «отълично» и т. п.

Последний день проходил в ужасных беспорядках. Даже миссис Криви не могла удержать детей в узде. К полудню нервы у Дороти сдали, а миссис Криви устроила ей «разгон» перед семью девочками, которые остались обедать. В полдень поднялся такой шум, какого ещё не было, и, в конце концов, Дороти не выдержала и почти в слезах обратилась к девочкам с просьбой успокоиться.

– Девочки! – прокричала она так громко, чтобы её слышали за шумом. – Пожалуйста, прекратите. Пожалуйста! Вы ведёте себя со мной безобразно! Вы думаете, так поступать хорошо?

Конечно, это было фатальной ошибкой. Никогда, никогда, никогда не полагайтесь на милость ребёнка! Наступила минутная тишина, а потом одна ученица выкрикнула громко и насмешливо: «Милли!». В следующую минуту вступил весь класс, даже слабоумная Мэйвис, дружно скандируя: «Милли! Милли! Милли!». Дороти показалось, что в этот момент в ней что-то оборвалось. Она постояла с минуту, определила ученицу, которая кричала громче всех, подошла к ней, и закатила ей такую оплеуху, на какую была способна. К счастью, ученица оказалась из списка «средних плательщиков».

В первый день каникул Дороти получила письмо от мистера Уорбуртона.

«Моя дорогая Дороти! – писал он. – Или мне следует называть тебя Эллен, по твоему новому имени, если я правильно понял? Должно быть, ты думаешь, что я поступил бессердечно, не написав тебе раньше, но должен заверить тебя, что о нашем предполагаемом бегстве я услышал не ранее, чем десять дней назад. Я был заграницей, сначала в нескольких местах во Франции, потом в Австрии, а потом в Риме, и, как ты знаешь, усиленно избегал соотечественников во всё время путешествия. Они и дома достаточно отвратительны, а заграницей мне так стыдно за их поведение, что я обычно стараюсь выдавать себя за американца.

Когда я приехал в Найп-Хилл, твой отец отказался со мной встречаться, но мне удалось перехватить Виктора Стоуна, который и дал мне твой адрес и имя, под которым ты сейчас живёшь. Мне показалось, что он делал это без особого желания, из чего я заключил, что даже он, как и все в этом ядовитом городишке, всё ещё считают, что ты в чём-то провинилась. Думаю, что теория о том, что мы с тобой вместе сбежали, провалилась, но они считают, что ты, должно быть, сделала что-то скандальное. Молодая женщина внезапно ушла из дома – так должен в этом быть замешан какой-то мужчина. Ты же знаешь, именно так работают провинциальные умы. Нет необходимости рассказывать тебе, что я разбил эту теорию в пух и прах. Тебе приятно будет узнать, что мне удалось загнать в угол эту отвратительную каргу, миссис Семприлл, и выложить всё, что я о ней думаю. И, смею тебя заверить, то, что я думаю, прозвучало довольно внушительно. Но она просто недочеловек. Я не мог ничего из неё выбить кроме лицемерного причитания: «Бедная, бедная Дороти».