До окончания сезона сбора хмеля оставалось немного времени. Через неделю или около того Кеарнз свернёт свои дела, кокни поедут на поезде для сборщиков хмеля в Лондон, а цыгане поймают своих лошадей, соберут кибитки и отправятся к северу, в Линкольншир, выпрашивать работу на картофельных полях. Что же касается кокни, так они к этому времени уже наработаются вдоволь на хмеле. Они уже ждут не дождутся, когда вернутся в свой любимый старый Лондон, с его Вулвортами и магазинчиком Фиш энд Чипс на углу, где не будут больше спать в соломе и где у них не будут слезиться глаза от дыма, потому что никто не будет жарить бекон в жестянках. Сбор хмеля был для них отдыхом, но отдыхом, окончание которого ты ждешь с нетерпением. Ты приехал сюда повеселиться, но возвращаясь домой, веселишься ещё больше и клянёшься, что больше никогда не поедешь собирать хмель. Но это – до следующего августа, когда забудутся все эти холодные ночи и мизерная оплата, и больные руки. А запомнятся только блаженный послеполуденный отдых на солнце да ночные красные костры в лагере, когда пили пиво из каменных кувшинов.[40]

Утра становились мрачные, как и положено в ноябре: серое небо, первые опадающие листья, зяблики и скворцы собираются в стаи, готовясь к зиме. Дороти уже ещё раз написала отцу с просьбой выслать денег и одежду. Он оставил её письмо без ответа, не написал ей и никто другой. В самом деле, никто, кроме её отца, не знал её адрес. Но она почему-то надеялась, что мистер Уорбуртон может ей написать. Мужество почти оставило её; особенно когда она по ночам, лежа без сна в этой ужасной соломе, думала о будущем, столь неопределённом и зловещем. Она собирала хмель с некоторого рода отчаянием, с какой-то неистовой энергией, с каждым днём всё лучше понимая, что каждая горсть хмеля – это ещё одна частичка тех денег, которые отодвигают от неё голодную смерть. Дифи, её партнер по коробу, тоже, как и она, старался опередить время, ибо это были последние деньги, которые он мог заработать до начала следующего сезона сбора хмеля. Сумма, к которой они стремились – пять шиллингов в день, то есть тридцать бушелей на двоих, однако на практике не было и дня, когда у них это получалось.

Дифи был странный старикан; как партнёр по работе не выдерживал никакого сравнения с Нобби, и всё же не так уж и плох. По профессии он был бортпроводник, но уже многие годы бродяжничал. Глухой как пень, он, тем не менее, в беседе был, что твоя тетушка мистера Ф.[41] К тому же он был эксгибиционистом, но вполне безвредным. Часами напролёт он распевал небольшую песенку, где постоянно повторялось: «С моей пипкой, пипкой – с моей пипкой, пипкой». И хотя он не мог слышать своего пения, казалось, оно доставляло ему удовольствие. Таких волосатых ушей как у него, Дороти никогда не видывала. Из каждого уха у него торчали пучки волос, словно миниатюрные бакенбарды Дандрери.[42] Каждый год Дифи приезжал собирать хмель на ферму Кеарнза, копил заработанное – получался фунт, на который он проводил райскую неделю в доходном доме в Ньюингтон Баттс, а затем вновь отправлялся бродяжничать. Это была единственная неделя в году, когда он спал (если это можно так назвать) – в кровати.[43]

Сбор хмеля закончился двадцать восьмого сентября. Несколько плантаций ещё были не обобраны, но хмель там был плохой, и в последний момент мистер Кеарнз решил «пустить его в цвет». Группа номер 19 закончила свою последнюю плантацию в два часа дня, и маленький цыган, возглавлявший группу, с помощью шестов добрал пропущенные гроздья, а замеряющий увёз последний хмель. Как только он скрылся из виду, раздался крик: «Клади их в короба!», и Дороти увидела, как шестеро мужчин со зверским выражением на лицах надвигаются прямо на неё, и что все женщины бросились врассыпную. Не успела она тоже пуститься наутёк, как мужчины схватили её, уложили в короб и стали неистово раскачивать из стороны в сторону. Потом её вытащили, и молодой цыган поцеловал её пахнущим луком поцелуем. Сначала она сопротивлялась, но потом, когда увидела, что то же самое проделывают и с другими женщинами из их группы, смирилась. Оказалось, что завалить женщин в короб – неизменная традиция последнего дня сбора. В ту ночь в лагере много всего происходило, и мало кто спал. Уже далеко за полночь Дороти обнаружила, что она движется в хороводе людей вокруг огромного костра под мелодию «В те давние времена». За одну руку её держит розовощёкий помощник мясника, а за другую очень пьяная старая женщина в шотландской шапочке-шутихе.

Утром они отправились на ферму забирать свою выручку, и Дороти получила фунт и четыре пенса. Ещё пять пенсов она заработала, заполняя зачётные листки для тех, кто не умел читать или писать. Сборщики из числа кокни платили пенни за работу, цыгане расплачивались любезностями. Потом Дороти отправилась вместе с Тёрли на станцию Уэст Аквот, что была в четырёх милях. Мистер Тёрл нёс чемодан, миссис Тёрл – малышку, остальные дети тащили всякую всячину. Дороти же везла всю посуду Тёрлов в детской коляске на четырёх колёсах: двух круглых, и двух – овальных.

К полудню они добрались до станции. Поезд для сборщиков должен был отправиться в час, но он только прибыл в два и отправился в четверть третьего. После невероятно медленного путешествия, исколесив весь Кент, чтобы подобрать десяток сборщиков там, пяток здесь, вновь и вновь возвращаясь на свой путь и при этом постоянно отходя на запасные пути, пропуская другие поезда, и проехав таким образом за шесть часов тридцать пять миль, он прикатил в Лондон после девяти вечера.

В ту ночь Дороти спала у Тёрлов. Они так её полюбили, что готовы были приютить на недельку-другую, если б только она пожелала воспользоваться их гостеприимством. Их две комнаты (жили они в многоквартирном доме недалеко от Тауэр-Бридж-Роуд) были, конечно, тесноваты для их семейства из семи человек, но они соорудили для Дороти на полу что-то вроде кровати, положив туда два стареньких матраца, старые диванные подушки и пальто.

Утром Дороти попрощалась со всеми Тёрлами, поблагодарила их за доброту и направилась прямиком в общественные бани в Бермондси, где смыла с себя всю накопившуюся за пять недель грязь. После этого, имея в распоряжении шестнадцать шиллингов и шесть пенсов наличными и одежду, которая была на ней в данный момент, она отправилась на поиски жилья. Свою одежду она заштопала и вычистила – сделала с ней всё возможное. Хорошо, что всё было чёрное – грязь не так заметна. Ниже колен она выглядела вполне респектабельно: в последний день сбора одна из «местных работниц» из соседней группы, миссис Киллфру, подарила ей приличную пару туфель своей дочери, да ещё пару шерстяных чулок.

Найти комнату Дороти удалось только к вечеру. Где-то около десяти часов она безрезультатно переходила из Бермондси в Сауфуорк, из Сауфуорка в Ламберт, по лабиринтам улиц, где на забросанных банановыми шкурками и гнилыми капустными листьями тротуарах курносые детишки играли в салки. В какой бы дом она ни постучала, повторялась одна и та же история: домовладелицы отказывались наотрез. Одна за другой, целая вереница жестоких женщин, заняв в дверях своих домов оборонительную позицию, словно перед ними появился бандит с большой дороги или госинспектор, оглядывали её с ног до головы, кратко отвечали: мы не берём одиноких девушек, и захлопывали дверь прямо перед её носом. Она не знала, конечно, одной простой вещи: её внешний вид вызывал подозрение у любой респектабельной домовладелицы. И если с пятнами на поношенной одежде они ещё могли бы смириться, то отсутствие какого-либо багажа портило Дороти всё с самого начала. Одинокая девушка без вещей – это однозначно плохой вариант: такова самая первая и самая главная апофегма любой лондонской домовладелицы.