После перерыва начался ещё один урок, длившийся три четверти часа, и на этом утренняя часть школьной программы закончилась. Дороти почувствовала, как она замёрзла и устала после трёх часов работы в этом промозглом, душном классе, и ей очень захотелось выйти на улицу и подышать свежим воздухом, но миссис Криви заранее предупредила её, что она должна помочь ей приготовить обед.

Большинство девочек, которые жили около школы, ушли обедать домой, но семеро остались в «утренней гостиной» на обед за десять пенсов. За едой все чувствовали себя неловко. Обед прошёл почти в полной тишине – в присутствии миссис Криви девочки боялись разговаривать. На обед был тушёный ломтик баранины, и миссис Криви демонстрировала чудеса ловкости, подавая постные кусочки «хорошим плательщикам», а куски с жиром – «средним плательщикам». Что же до трёх «плохих плательщиков», то они стыдливо ели свой завтрак из бумажных пакетиков в классе.

В два часа снова начались уроки. Уже в первый день после утренней работы Дороти вернулась в класс со скрытым чувством боязни и страха. Она начала понимать, как будет проходить здесь её жизнь, день за днём, неделя за неделей, в этой лишённой солнечного света комнате, где она будет стараться вбивать азы знаний в головы этих ничего не желающих знать девочек. Но когда она собрала учениц и назвала их по списку, одна из них, Лаура Фёрт, бледная маленькая девчушка с мышиного цвета волосиками, подошла к её столу и преподнесла ей трогательный букетик коричневато-жёлтых хризантем – «от всех нас». Дороти понравилась девочкам, и они собрали четыре пенса, чтобы купить ей букетик цветов.

Что-то перевернулось в душе у Дороти, когда она взяла этот неказистый букетик. Она взглянула другими глазами на детей, на их анемичные лица, поношенную одежду, и внезапно ей стало ужасно стыдно при мысли о том, что сегодня утром она смотрела на них с таким безразличием, почти с отвращением. Теперь ею овладело чувство глубокой жалости. Бедные дети! Бедные дети! Как с ними дурно обращались и не давали развиваться! И при всём при этом, они сохранили детскую непосредственность, готовы потратить свои несколько пенни на цветы учительнице.

С этого момента отношение Дороти к работе полностью изменилось. В её сердце поселилось чувство любви и верности. Эта школа – её школа. Она будет здесь работать и будет ею гордиться. Она сделает всё для того, чтобы из места рабского подчинения превратить её в место гуманности и благопристойности. Возможно, она мало что сможет сделать. Она так неопытна и так не подходит для этой работы, что должна вначале обучиться сама, а потом обучать кого-то ещё. И всё же она сделает всё, что в её силах. Она приложит все старания, все свои силы, чтобы вытащить этих детей из той ужасающей тьмы, в которой их держали до сих пор.

В течение следующих нескольких недель Дороти, помимо всего прочего, была занята главным образом двумя вещами. Первая – это навести порядок следи учениц класса, и вторая – как-то приспособиться к миссис Криви.

Вторая из этих двух задач была куда более сложной. Трудно себе представить, сколь невыносимо было жить в доме миссис Криви. Здесь всегда было холодно, в большей или меньшей степени; во всём доме не было ни одного удобного стула; еда была отвратительной. Работа педагога гораздо труднее, чем это кажется на первый взгляд, и учителю, чтобы работать, необходимо хорошее питание. Диета из безвкусной тушеной баранины, отварного картофеля, испещрённого маленькими чёрными глазками, водянистого рисового пудинга и хлеба, едва смазанного маслом со слабо заваренным чаем (и даже этого было не вдоволь) действовала угнетающе. Миссис Криви, которая была настолько скаредной, что получала удовольствие от экономии даже на собственной еде, в основном ела то же, что и Дороти, однако ей всегда от всего доставалась львиная доля. Каждое утро на завтрак яичница из двух яиц была нарезана и разделена на несоразмерные порции, а блюдо с мармеладом оставалось неприкосновенным. По мере продолжения учебы Дороти испытывала всё больший и больший голод. Два раза в неделю по вечерам, когда ей удавалось выходить из здания школы, она залезала в свои тающие на глазах сбережения и покупала плитки простого шоколада, который съедала под большим секретом, ибо миссис Криви, хотя и морила Дороти голодом более или менее намеренно, почувствовала бы себя уязвлённой, узнай она, что Дороти сама покупает себе еду.

Но самое плохое в положении Дороти было то, что у неё не было личного пространства и совсем мало времени, когда она могла принадлежать сама себе. Как только ежедневная работа в классе заканчивалась, единственным её прибежищем оставалась «утренняя гостиная», где она была под надзором миссис Криви, главной идеей которой было не оставлять Дороти в покое ни на минуту. Миссис Криви вбила себе в голову (или только притворялась, что так думает), будто Дороти ленива, а потому её все время нужно направлять. А потому всегда слышалось: «Ну что, мисс Миллборо, похоже, вам нечем заняться сегодня вечером. Не так ли? Что, у вас нет тетрадей на проверку? Или: почему бы вам не взять иголку и не заняться шитьём? Вот я бы точно не смогла такого вынести: сидеть и ничего не делать, как вы!». Она всё время находила для Дороти какую-нибудь работу по хозяйству. Даже заставляла её выскребать пол в классе по утрам в субботу, когда девочки не приходили в школу. Но всё это делалось исключительно из-за скверного характера, так как она, уверенная, что Дороти не сделает всё как следует, не доверяла ей и обычно переделывала всё сама. Однажды вечером Дороти, проявив недальновидность, принесла домой книгу из библиотеки. Миссис Криви вспыхнула при одном только взгляде на неё. «Вот это да, мисс Миллборо! Я и не думала, что у вас есть время читать!» – горько заметила она. Сама миссис Криви за всю жизнь не прочла ни одной книги до конца, и очень этим гордилась.

Более того, даже когда Дороти не была непосредственно у неё перед глазами, миссис Криви находила способ давать знать о своём присутствии. Она всё время бродила рядом с классом, так что Дороти в любой момент могла подвергнуться её вторжению. А когда миссис Криви считала, что в классе слишком расшумелись, она внезапно начинала так стучать в стену ручкой швабры, что дети подскакивали от неожиданности и отвлекались от работы. В течение всего дня миссис Криви была неустанно и шумно деятельна. Если она не готовила, то гремела шваброй и ведром или изводила уборщицу, или внезапно появлялась рядом с классом, «делала обход», надеясь поймать Дороти или детей на каком-нибудь проступке, или «немного занималась садом», то есть калечила садовыми ножницами несчастный маленький кустарник, что рос среди гравия в садике за домом. Только два вечера в неделю оставались у Дороти свободными от миссис Криви. Это когда последняя совершала набеги на родителей или, как это называлось, «набирала девочек», агитируя родителей, которые возможно захотят отдать детей в её школу. Эти вечера Дороти обычно проводила в публичной библиотеке, ибо когда миссис Криви не было дома с целью экономии газа и топлива предполагалось, что Дороти не будет оставаться дома. В иные вечера миссис Криви была занята написанием писем родителям с требованием уплаты долга или писем редактору местной газеты, где она торговалась по поводу цен за объявления. Или она рылась в партах девочек, проверяя, хорошо ли проверены их тетради, или «немного занималась шитьём». Если у неё не было никакого занятия хотя бы в течение пяти минут, она доставала свою коробку для работы и «немного занималась шитьём». Шитьё это обычно заключалось в перешивании панталон из грубого белого полотна, которые у неё имелись в невероятном количестве. Одежды более неудобной, чем эти панталоны, просто представить себе невозможно. Они в большей степени, чем чепец монахини или власяница отшельника, являли собой образец приводившего в ужас, ледяного целомудрия. Их вид наводил на размышления о покойном мистере Криви и заставлял задуматься, а существовал ли оный вообще.