Пробираясь на ощупь по тёмному коридору в оранжерею, она вдруг подумала, что, посетив мистера Уорбуртона сегодня вечером, поступила дурно. Дороти решила, что больше не пойдёт туда никогда, даже если будет уверена, что там будет кто-то ещё. Более того, завтра она исполнит епитимью за то, что совершила сегодня. Перед тем, как приступить к делу, она зажгла лампу и нашла свою памятку на завтра. В списке необходимых вещей, который на завтра уже был составлен, Дороти поставила карандашом большую букву Е напротив слова «завтрак». Е, то есть епитимья, означало, что бекона на завтрак опять не будет. Затем она разожгла примус под котелком с клеем.

Свет лампы падал жёлтым пятном на её швейную машинку, на груду наполовину готовой одежды, напоминая ей о ещё большей груде одежды, к изготовлению которой она еще и не приступала. И ещё напоминая о том, что она ужасно, неимоверно устала. Она забыла об усталости, когда мистер Уорбуртон положил руки ей на плечи, но сейчас усталость вернулась опять, ещё и с удвоенной силой. Более того, эта сегодняшняя усталость была какого-то иного свойства. Она чувствовала себя выжатой, в буквальном смысле этого слова. Пока Дороти стояла около стола, у неё внезапно возникло очень странное ощущение – ей показалось, что в её сознании абсолютно все стерлось. На какие-то несколько секунд она практически забыла, зачем именно она пришла в оранжерею и что собиралась здесь делать.

Потом она вспомнила: ну конечно же, ботфорты! Какой-то презренный маленький демон нашёптывал ей на ухо: «А почему бы не пойти сейчас прямо в кровать и не оставить ботфорты до завтра»? Дороти прочла молитву для укрепления силы духа и ущипнула себя. Ну давай же, Дороти… Давай! Не расслабляться! Ну пожалуйста… Лука, 9,62. Затем, убрав мусор со стола, она достала ножницы, карандаш и четыре листа коричневой бумаги, и, пока закипал клей, начала вырезать те самые трудные детали ботфортов, что доставляли ей столько беспокойства.

Когда часы в кабинете отца пробили полночь, Дороти всё ещё была за работой. К этому времени основа ботфортов была готова, и она укрепляла её, приклеивая кругом узкие полоски бумаги, – долгая и грязная работа. У неё ныло всё тело, слипались глаза. Что и говорить, она уже с трудом понимала, что делает. И всё же продолжала работать, механически приклеивая на место полоску за полоской, и каждые две минуты щипала себя, чтобы не поддаться убаюкивающему звуку примуса, поющего под котелком с клеем.

Из чёрного сна без сновидений, с ощущением, будто тебя вытянули наверх из огромной, периодически вспыхивающей молниями бездны, Дороти, в некотором смысле, пришла в сознание.

Глаза её всё еще были закрыты. Однако постепенно веки переставали сопротивляться проникновению света и, затрепетав, поднялись сами собой. Она посмотрела на улицу – захудалую оживлённую улицу с маленькими магазинчиками и узкими фасадами домов, с потоками людей, трамваев и машин, снующих во всех направлениях.

Хотя неверно было бы говорить, что она смотрела. Так как вещи, которые она видела, не воспринимались как люди, трамваи и машины; не воспринимались как нечто конкретное вообще. Они не воспринимались также как движущиеся, и даже как предметы. Она просто видела, как видит животное, не рассуждая и почти бессознательно. Звуки улицы: смешавшийся шум голосов, гудки машин, скрежет трамваев, давящих на прочные рельсы, – всё это, проплывая в её голове, приводило лишь к чисто физической фиксации. В её мозгу не было слов, не было даже концепции о том, зачем они нужны; не было никакого представления о времени и месте, или о её собственном теле, и даже о самом её существовании.

Однако постепенно её восприятие становилось более определённым. Поток движущихся вещей начал проникать далее, через глаза, и складываться в отдельные образы в её сознании. Она начала, всё ещё без слов, осознавать формы вещей. Мимо проплыл предмет длинной формы, опирающийся на другие четыре, более узкие предметы длинной формы, а тянули они за собой квадратной формы предмет, балансирующий на двух кругах. Дороти смотрела, как это движется мимо, и внезапно, как будто бы спонтанно, вспыхнуло в её голове слово. И это слово было «лошадь». Это слово постепенно исчезло, а потом вернулось в более сложной форме: «Там лошадь». За ним последовали другие слова: «дом», «улица», «трамвай», «машина», «велосипед», пока, наконец, она не обнаружила, что знает названия почти каждого предмета, который попадает в поле зрения. Она открыла для себя слова «мужчина» и «женщина» и, размышляя над всеми этими словами, обнаружила, что знает разницу между предметами одушевлёнными и неодушевлёнными, между людьми и лошадьми, между мужчинами и женщинами.

И только теперь, после того как она поняла значение окружающих её вещей, к ней пришло ощущение себя самой. До этого момента она представляла собой просто пару глаз с воспринимающим окружающее, но не персонализирующим себя мозгом за ними. А вот теперь, она с любопытством и некоторого рода потрясением осознала факт своего самостоятельного состояния, своей исключительности. Она почувствовала, что существует, как будто что-то внутри неё воскликнуло: «Я – это я!». И ещё она откуда-то знала, что это «я» существовало и было таким же с какого-то отдаленного времени в прошлом. Но об этом прошлом она ничего не помнила.

Открытие это занимало её всего лишь несколько минут. Возникло ощущение некоторой его неполноты, смутное чувство неудовлетворённости. И выглядело это так: изначальное «я – это я», которое перед этим казалось ответом, превратилось в вопрос. Теперь это не было «я – это я». Вместо него появилось: «Кто я?»

Кто же она такая? Этот вопрос крутился у неё в голове, и она обнаружила, что не имеет ни малейшего представления о том, кто она (разве что кроме того факта, что она человеческое существо, а не лошадь; это она сообразила, наблюдая за проходившими мимо людьми и лошадьми). А тогда вопрос видоизменился и принял такую форму: «Я – мужчина или женщина?». И опять ни ощущение, ни память не предлагали ключа к ответу. Но в этот момент, возможно случайно, она кончиками пальцев дотронулась до своего тела. Тогда она более ясно осознала, что её тело существует, и что это её собственное тело, и что фактически, это и есть она сама. Она начала ощупывать его руками, и руки её наткнулись на грудь. Следовательно, она женщина. Такая грудь есть только у женщин. Откуда-то она знала – хотя ей это и не было видно, – что у всех женщин, что проходили мимо, под одеждой была такая вот грудь.

Теперь её осенило, что необходимо обследовать своё собственное тело, начиная с лица, если уж она хочет понять, кто она такая. И она действительно сделала попытку и некоторое время старалась увидеть свое собственное лицо, пока не поняла, наконец, что это невозможно. Посмотрев вниз, она увидела поношенное чёрное атласное платье, довольно длинное, пару чулок телесного цвета из искусственного шёлка, спустившихся и грязных, и пару совсем истрепавшихся чёрных атласных туфель на каблуках. Ничто из увиденного ей ни о чём не говорило. Она изучающе осмотрела свои руки – они были и знакомыми, и незнакомыми. Маленькие руки с твёрдыми ладонями и очень грязные. Через минуту она поняла, что незнакомыми их делала эта грязь на них. Сами по себе эти руки показались ей естественными и вполне нормальными, хотя она их и не узнала.

Помедлив еще несколько минут, она повернула налево и медленно пошла по тротуару. Отрывочные знания из прошлого таинственным образом всплывали у неё в голове: существование зеркал, их предназначение, и ещё, что зеркала есть в витринах магазинов. Ещё несколько минут, и она подошла к дешёвому магазинчику с бижутерией, где по горизонтали под наклоном было установлено небольшое зеркало, отражавшее лица проходящих мимо людей. Среди дюжины прочих Дороти увидела своё отражение и сразу же поняла, что это она. Хотя нельзя сказать, что она его узнала. У неё не было ощущения, что она когда-либо, до настоящего времени, видела его. Зеркало показало ей лицо молодой женщины, худое, очень бледное, с морщинками вокруг глаз, слегка запачканное грязью. Грубая чёрная шляпа «колокол», натянутая на голову, скрывала большую часть волос. Лицо – незнакомое, но нельзя сказать, что чужое. До этого самого момента она не представляла, какое это будет лицо, но теперь, увидев его, поняла, что, наверно, это именно то лицо, которое она ожидала увидеть. Подходящее лицо. Оно соответствует какому-то её внутреннему ощущению.