Поэтому за следующую пару дней ничего определённого сделано не было. Дороти продолжала свою уединённую жизнь в комнате наверху, а сэр Томас в большинстве случаев трапезничал в клубе, а по вечерам дискуссии носили характер неопределённый до невероятности. Сэр Томас был искренне озабочен поиском работы для Дороти, но ему составляло огромного труда удержать в памяти то, о чём он говорил несколько минут назад. «Ну вот, дорогая моя, – начинал он обычно, – конечно же ты понимаешь, что я хочу сделать для тебя всё, что могу. Естественно, будучи твоим дядей, и всё такое… Что? Не дядей? Нет, я понимаю, что нет, Бог мой! Кузеном. Вот оно как – кузеном. Ну вот, моя дорогая, будучи твоим кузеном… ах, о чём это я говорил?». Потом, когда Дороти возвращала его вновь к предмету разговора, он разбрасывался такими предложениями, как: «Ну, например, дорогая, не хотела бы ты стать компаньонкой старой дамы? Такой милой старушки, в черных варежках, с ревматическим артритом… Она умирает и оставляет тебе в наследство десять тысяч фунтов стерлингов и попугайчика, о котором надо позаботиться. Что? Что?». Такие разговоры не сдвигали их с места. Дороти сотни раз повторяла ему, что она лучше будет горничной или служанкой, но сэр Томас не хотел об этом слышать. Эта мысль пробуждала в нём классовый инстинкт, о котором он обычно забывал в силу расплывчатости своего сознания. «Что? – обычно говорил он. – уборщицей? Девушка с твоим воспитанием? Нет, моя дорогая! Нет и нет! Ты не можешь заниматься такими вещами. Брось это!»

Однако в конце концов всё устроилось, причём на удивление легко. И устроил всё не сэр Томас, который не способен был что-либо устроить, а его поверенный, с которым он вдруг решил посоветоваться. И поверенный, даже не видевший Дороти, оказался способным предложить для неё работу. С большой долей вероятности, сказал он, она сможет найти работу школьной учительницы. Эту работу получить легче всего.

Сэр Томас вернулся домой очень довольный этим предложением – оно показалось ему в высшей степени приемлемым. (Про себя он подумал, что у Дороти как раз такое лицо, какое и должно быть у школьной учительницы.) Но Дороти, услышав об этом, сразу же стала возражать.

– Школьная учительница! – сказала она. – Но для меня это неприемлемо! Я уверена, ни одна школа не допустит меня до такой работы. Да и какой предмет я могла бы преподавать?

– Что? Что такое? Не может она преподавать! О, брось это! Конечно, можешь! Что в этом сложного?

– Но у меня недостаточно знаний! Я никогда никого ничему не учила, разве что приготовлению пищи в «Наставнике девиц». Чтобы быть учителем, нужна соответствующая квалификация.

– О, глупости! Преподавание – самая простая работа на свете! Берешь хорошую толстую линейку – и бьёшь по пальцам! Они будут счастливы заполучить достойную даму хорошего воспитания, которая будет обучать их молодняк азбуке. Это твоя стезя, моя дорогая, – школьная учительница! Ты прямо создана для неё.

И, ясное дело, школьной учительницей Дороти стала. Невидимый поверенный устроил всё быстрее, чем за три дня. Оказалось, что некой миссис Криви, у которой дневная школа для девочек в пригороде Саутбридж, нужна помощница, и она изъявила желание предоставить это место Дороти. Каким образом можно было всё так быстро устроить и что это могла быть за школа, которая готова взять абсолютно незнакомого человека без квалификации в середине учебного года, Дороти не в состоянии была себе представить. Конечно же она не знала, что взятка в размере пяти фунтов, так называемая «премия», была передана из рук в руки.

Итак, всего через десять дней после её ареста за попрошайничество Дороти с достойного вида чемоданчиком и четырнадцатью фунтами в кошельке (сэр Томас подарил ей десять фунтов) отправилась в Рингвуд Хаус Акедеми на Броу-Роуд в Саутбридже. Когда она думала о той лёгкости, с которой ей досталась эта работа, а потом о её мытарствах три недели назад, контраст казался поразительным. До неё дошло, как никогда раньше, что деньги имеют таинственную силу. Фактически, это напомнило ей любимое утверждение мистера Уорбуртона, что, если взять главу тринадцатую из Первого послания Коринфянам и в каждом месте слово «любовь» заменить на слово «деньги», смысл послания будет раз в сто глубже.[75]

Саутбридж, пригород в десяти-двенадцати милях от Лондона, был местом отвратительным. Броу-Роуд проходила в самом его сердце, среди лабиринта по-сиротски приличных улиц, столь неразличимо похожих одна на другую, с их рядами соединённых попарно домов, с их изгородями из лавра и бирючины, участками с нездоровыми кустиками на перекрёстках, так что затеряться здесь было так же просто, как в бразильском лесу. Не только сами дома, но даже их названия бесконечно повторялись. Читая названия на калитках и добравшись до Броу-Роуд, вдруг понимаешь, что тебя преследует какой-то полузабытый поэтический шедевр. Остановившись, ты вспоминаешь, что это первые две строки из «Люсидаса».[76] Рингвуд Хаус оказался мрачного вида домом такого типа. Трёхэтажный дом из жёлтого кирпича, он соединялся одной стеной с соседним домом, а окна его нижнего этажа были спрятаны от дороги ободранными и пыльными лаврами. На фасаде дома над лаврами была доска с выцветшими золотистыми буквами, гласившими:

Впритык к этой доске на другой половине дома была другая доска, которая гласила:

Район был перенасыщен небольшими частными школами; только на Броу-Роуд их было четыре. Миссис Криви, директор «Рингвуд Хауса» и мистер Баулдер, директор «Рашингтон Гранджа», несмотря на то, что их интересы никак не пересекались, находились в состоянии войны. Причину их вражды никто не знал – даже сами миссис Криви и мистер Баулдер. Это была вражда, которую они унаследовали от бывших директоров этих двух школ. По утрам после завтрака их обычным делом было прошествовать вниз и вверх по лестницам, ведущим в сады за домами, вдоль очень низкой стены их разделявшей, притворяясь, что они не видят друг друга, и скрипя зубами от злости.

От вида «Рингвуд Хауса» у Дороти стало тяжело на душе. Она не ждала чего-то величественного и привлекательного, но ожидала увидеть нечто получше этого захудалого, мрачного дома, в котором, несмотря на восемь часов вечера, не светилось ни одно окно. Она постучала в дверь, и её открыла высокая женщина, которая в тёмном коридоре показалась Дороти измождённой и которую она приняла было за служанку, но это оказалась миссис Криви собственной персоной. Спросив только имя и не сказав больше ни слова, женщина повела Дороти по тёмной лестнице в полуосвещённую неотапливаемую гостиную, где она включила слабое газовое освещение, открывшее взору чёрное фортепиано, стулья, набитые конским волосом и несколько пожелтевших, призрачных фотографий на стенах.

Миссис Криви было лет за сорок. Она была худой, сильной и угловатой, с резкими решительными движениями, которые говорили о силе воли и, возможно, злобном характере. Хотя она не была ни в коей мере грязной или неаккуратной, во всей её внешности было нечто обесцвеченное, словно она прожила всю свою жизнь при плохом освещении, а рот неправильной формы с отвисшей нижней губой, сложенный в сердитую гримасу, придавал ей сходство с жабой. Разговаривала она резким, командным тоном, плохо произнося слова и допуская грубые обороты речи. С первого же взгляда на неё можно было понять, что она человек, который точно знает, чего хочет, и выхватывает своё безжалостно, как автомат. Нельзя сказать, что она задирает вас или запугивает, но что-то в её внешности подсказывает, что она не задирает вас только по той причине, что вы её слишком мало интересуете, и вы понимаете, что перед вами человек, который будет вас использовать, а потом выбросит без зазрения совести, как выбросила бы отслужившую своё швабру.