Если посмотреть со стороны на образ жизни миссис Криви, можно сказать, что удовольствия из её жизни были исключены. Она никогда не делала ничего такого, что делают обычные люди, чтобы порадовать себя: никогда не ходила в кино, не разглядывала книг, не ела сладостей, не готовила особых блюд на обед, никогда не наряжалась. Общественная жизнь для неё не имела никакого значения. У неё не было друзей, она, вероятно, даже не способна была представить, что существует дружба, и едва ли обмолвилась словом с кем бы то ни было просто так, не по делу. За ней не наблюдалось никаких признаков религиозности или веры. Несмотря на то, что она ходила каждое воскресенье в Баптистскую молельню, чтобы поразить родителей своей религиозностью, её отношение к религии можно определить как умеренный антиклерикализм, базирующийся на идее, что духовенству «нужны только ваши деньги». Она производила впечатление существа абсолютно безрадостного, полностью поглощенного безрадостным миром её существования. Но в действительности всё было не так. Существовало несколько вещей, которые доставляли ей острое и неистощимое удовольствие.
Это, к примеру, была алчность, жажда денег. В этом заключался главный интерес её жизни. Существует два типа алчных людей: это смелый, хваткий тип, который погубит тебя, если сможет, но который никогда не будет считать гроши, и мелкий скряга, который не умеет ничего поставить так, чтобы делать деньги, но который, как говорится, готов из-за гроша удавиться. Миссис Криви принадлежала ко второму типу. Бесконечной агитацией и ложными обещаниями она довела численность школы до двадцати одной ученицы, но она ни на шаг не продвинулась вперёд, так как была слишком жадной, чтобы тратить деньги на необходимое оборудование и платить соответствующую зарплату своей помощнице. Плата за обучение, которую вносили, или не вносили, девочки, составляла пять гиней за триместр, с некоторыми доплатами, поэтому, как бы ни морила она голодом и не выжимала соки из своей помощницы, надеяться на чистую прибыль больше ста пятидесяти фунтов в год она не могла. Но она была этим вполне удовлетворена. Ей важнее было сэкономить шесть пенсов, чем заработать фунт. Мысль о том, что удалось урезать обед Дороти ещё на одну картофелину или закупить для неё дюжину тетрадей на полпенни дешевле, или самовольно впихнуть незаконные пол гинеи в счета «хороших плательщиков», делала её невероятно счастливой.
И опять-таки, обычная злость, не преследующие конкретной цели мелкие злодеяния, даже не приносившие никакой выгоды, были её любимым занятием, которое не давало ей скучать. Она была одной из тех, кто испытывает своего рода душевный оргазм, когда им удаётся кому-либо напакостить. Её вражда с живущим по соседству мистером Баулджером – практически односторонняя, так как мистер Баулджер был не в той весовой категории – велась безжалостными методами, где об уступках не могло быть и речи. Унижая мистера Баулджера, миссис Криви получала такое острое удовольствие, что даже готова была время от времени потратиться на это дело. Год тому назад мистер Баулджер написал письмо домовладельцу (каждый из них двоих время от времени писал домовладельцу, жалуясь на поведение соседа), в котором говорилось, что труба на кухне миссис Криви дымит прямо в его окна на заднем дворе, и вежливо просил надстроить трубу, сделав её на два фута выше. В тот же день, когда миссис Криви получила от домовладельца это письмо, она вызвала каменщиков, которые сделали её трубу на два фута ниже. Она заплатила за это тридцать шиллингов, но дело того стоило. После этого началась затяжная партизанская война, заключавшаяся в перебрасывании через забор по ночам разных предметов, и в которой миссис Криви в конце концов победила, забросив целый ящик мокрой золы на клумбу тюльпанов мистера Баулджера. Вслед за этим миссис Криви одержала чистую бескровную победу уже после появления Дороти. Случайно обнаружив, что корни сливового дерева, росшего на участке мистера Баулджера, проросли под стеной и показались в её саду, она впрыснула в них целую банку жидкости, убивающей сорняки, и убила дерево. Исключительность этого события состояла в том, что то был единственный раз, когда Дороти услышала, как смеётся миссис Криви.
Поначалу Дороти была очень занята, чтобы обращать слишком много внимания на миссис Криви и её отрицательные качества. Она ясно видела, что миссис Криви женщина одиозная и что она сама здесь находится в положении рабыни, однако это её не особенно беспокоило. Она слишком была поглощена работой, её дело было для неё главным. По сравнению с этим её собственные удобства и даже её будущее почти ничего для Дороти не значили.
За каких-нибудь пару дней она привела класс в надлежащий порядок. Удивительно, что, несмотря на отсутствие преподавательского опыта и заранее продуманных теорий, она с первого же дня обнаружила, что инстинкт подсказывает ей, как реорганизовать, спланировать и вывести на новый уровень работу класса. Нашлось много вопиющих проблем, которые нужно было решить. Было очевидно, что в первую очередь необходимо избавиться от ужасной рутины «переписывания», и уже на второй день работы Дороти, несмотря на фырканье миссис Криви, никакого «переписывания» в классе не было. Сократилось и количество уроков правописания. Дороти хотелось бы и вовсе убрать уроки правописания для девочек старшего возраста – ей казалось нелепым, что пятнадцатилетние девочки должны тратить время на оттачивание каллиграфического почерка, но миссис Криви и слышать об этом не хотела. Она едва ли не с суеверием относилась к урокам каллиграфии, придавая им особую ценность. Вторыми на очереди стояли омерзительные «Сто страниц истории» и нелепые маленькие книги для чтения, которые давно пора было отправить в мусор. Просить у миссис Криви купить новые книги для детей было хуже, чем бесполезно, поэтому в первый же субботний полдень Дороти выпросила для себя отлучку в Лондон (которая неохотно была ей предоставлена) и потратила два фунта три шиллинга из своих драгоценных четырёх фунтов десяти шиллингов на дюжину подержанных экземпляров дешевого школьного издания Шекспира, большого подержанного атласа, несколько томов сказок для маленьких Ганса Андерсена, набор принадлежностей для географии и два фунта пластилина. Со всем этим, да ещё с двумя книгами по истории из публичной библиотеки, она почувствовала, что можно начинать.
С первого взгляда она поняла, что больше всего дети нуждаются в индивидуальном подходе, а этого-то у них никогда и не было. Поэтому она начала с того, что разделили их на три отдельные класса и организовала всё так, что, пока два класса могли работать самостоятельно, она могла «что-то проходить» с третьим. Поначалу это было трудно, особенно с девочками помладше, чьё внимание рассеивалось, стоило только от них отойти, поэтому за ними всегда необходимо было присматривать. И всё же как удивительно, как неожиданно они продвинулись за эти первые несколько недель! И в первую очередь потому, что они вовсе не были глупы, а просто одурманены скучной, механической галиматьёй. Примерно неделю они казались не обучаемыми, а потом, совсем неожиданно, их забитые маленькие умишки расправились, развернулись, разрослись как ромашки, когда с них убрали садовую тележку.
Довольно быстро и просто Дороти развила в них привычку самостоятельно мыслить. Она заставила их писать эссе, придуманные ими самими, а не переписывать бессмыслицу о птичках, чирикающих на кустиках, и цветочках, появляющихся из бутончиков. Она пошла в атаку на основы арифметики и научила маленьких девочек умножению, а учениц постарше подвела от деления в столбик к простым дробям. Трое из них даже дошли до разговора о десятичных дробях. Вместо “Passez-moi le beurre, s’il vous plaît” и “Le fils du jardinier a perdu son chapeau. она обучила их основам французской грамматики.[85] Обнаружив, что ни одна из девочек не знает, как выглядят страны на земном шаре (хотя некоторые из них знали что Кито – столица Эквадора), она вдохновила их на создание контурной карты Европы из пластилина на куске трехслойной фанеры – копия в масштабе из атласа. Дети с большим удовольствием делали карту. Они всегда шумно требовали разрешить им продолжать работу над ней. И потом весь класс, за исключением шестерых самых маленьких девочек и Мэйвис Уильямс, специалиста по крючкам, увлёкся чтением «Макбета». Ни одна из этих девочек никогда раньше ничего в жизни не читала по собственному желанию, за исключением, разве что «Гёрлз Оун Пейпер».[86] Несмотря на это, они с готовностью принялись за Шекспира (как и все дети, если не испортить Шекспира анализами и разборами). Труднее всего было учить их истории. До этого Дороти даже не представляла, как трудно детям из бедных семей просто составить представление о том, что такое история. Любой человек из более высокого социального сословия, как бы плохо он ни был образован, вырастая, всё-таки имел представление об истории. Он мог представить себе римского центуриона, средневекового рыцаря, представителя знати восемнадцатого века; такие понятия как Античность, Средние века, Возрождение, Промышленная революция, возможно, не совсем верно, но всё же отзывались в его сознании. Но эти дети пришли из дома, где нет ни одной книги, и от родителей, которые рассмеются от одной мысли, что прошлое имеет значение для настоящего. Они никогда не слышали о Робин Гуде, никогда не играли в «кавалеров» и «круглоголовых», никогда не задавались вопросом о том, кто создал Английские церкви и что означает Fid. Def на пенни.[87][88] Изо всей истории выделялись только два персонажа, о которых они все, почти без исключения, слышали, – это Колумб и Наполеон. Бог знает почему. Возможно, по той причине, что эти имена встречались в газетах гораздо чаще, чем имена других исторических деятелей. Казалось, они заполонили все детские умы, как Твидлдум или Твидлди, закрыв весь остальной исторический рельеф.[89] Одна десятилетняя девочка на вопрос, когда был изобретён автомобиль, неопределённо ответила: «Около тысячи лет назад. Колумбом».
