Дороти обнаружила, что некоторые девочки постарше проходили учебник «Сто страниц истории» аж по четыре раза, от Боудикки до Первого юбилея, но забыли всё до единого слова.[90] Не сказать, чтобы это имело большое значение, так как учебник этот по большей части лгал. Дороти начала весь курс со времени вторжения Юлия Цезаря, и поначалу пробовала брать книги из публичной библиотеки и читать их детям вслух. Но этот метод не пошёл, так как дети не могли понять того, что не объяснялось им одним – двумя словами. Поэтому она делала всё, что могла, рассказывая своими словами и опираясь на свои непрофессиональные знания, перефразируя прочитанное и доводя это до сознания детей. Она билась над тем, чтобы картины прошлого вошли в печальные маленькие головки, и, что всегда было ещё труднее, пробудили в них интерес. Но в один прекрасный день её осенила замечательная идея. Она купила рулон простых дешёвых обоев в обивочной мастерской и начала делать с детьми историческую таблицу. Они отметили на бумаге века и годы, и в соответствующих местах приклеили метки – вырезанные из иллюстрированных журналов картинки: рыцарей в доспехах, испанских галеонов, печатных станков, железнодорожных станций. Эта опоясывающая класс, прикрепленная к стенам таблица, по мере того как количество меток увеличивалось, стала своего рода панорамой истории Англии. Дети загорелись таблицей ещё больше, чем контурной картой. Дороти заметила, что они всегда оказывались более сообразительными, если приходилось что-то делать, а не просто учить. Зашёл даже разговор о создании карты мира из папье-маше размером четыре фута на четыре, если Дороти удастся «уговорить» миссис Криви разрешить подготовить папье-маше – хлопотный процесс, к тому же понадобятся вёдра воды.

Миссис Криви наблюдала за инновациями Дороти ревнивым взглядом, но вначале активно не вмешивалась. Конечно, она не собиралась показывать, что втайне удивлена и обрадована: нашлась такая помощница, у которой действительно есть желание работать. Увидев, что Дороти тратит свои деньги на учебники для детей, она пришла в восхищение от мысли, что ей удалась успешная проделка. Однако она всё вынюхивала и ворчала из-за всего, что бы Дороти ни делала. К тому же она настаивала на так называемой «тщательной проверке» ученических тетрадей, на что Дороти приходилось тратить много времени. Эта система проверки, как и всё остальное в школьном распорядке, была составлена в расчёте на родителей. Дети периодически забирали тетради домой, чтобы показать родителям, и миссис Криви никогда не разрешала писать в них ничего пренебрежительного. Нигде нельзя было написать «плохо» или что-то вычеркнуть, или просто жирно подчеркнуть. Вместо этого по вечерам Дороти, под диктовку миссис Криви, украшала тетради более или менее радостными комментариями, выведенными красными чернилами. Самыми любимыми у миссис Криви были следующие: «Очень похвальное выполнение», или «Отлично! Ты делаешь большие успехи! Так держать!». В каком направлении делались успехи – не разъяснялось. Однако, родители, казалось, готовы были проглатывать всё это в безграничном количестве.

Конечно, бывали моменты, когда возникали проблемы и с самими девочками. Из-за разного возраста управляться с ними было непросто. И хотя все поначалу хотели быть с Дороти «хорошими», они не были бы детьми, если б были «хорошими» всегда. Бывало, что девочки ленились, а иногда поддавались и самому ужасному пороку школьниц – хихиканью. Первые несколько дней Дороти долго билась с маленькой Мэйвис Уильямс, ограниченность которой превосходила все представления о возможной ограниченности одиннадцатилетнего ребёнка, и Дороти не могла с этим ничего поделать. При первой попытке предложить девочке сделать нечто отличное от постоянного переписывания крючков, Дороти увидела в её широко расставленных глазах такую пустоту, которая человеку не свойственна. А иногда на Мэйвис нападали приступы разговорчивости, во время которых она задавала самые невероятные и несуразные вопросы. Так, например, открыв книгу для чтения и найдя там иллюстрацию «умный слон» или ей подобную, она задавала Дороти вопрос:

– Позалуста Мисс, сто это здесь? – она забавно коверкала произношение некоторых слов.

– Это слон, Мэйвис.

– А сто это – слон?

– Слон – это дикое животное.

– А сто это – зивотное?

– Ну, собака, например, – это животное.

– А сто это – собака?

И так далее, почти до бесконечности.

На четвёртый день в середине утренней смены Мэйвис подняла руку и с хитроватой вежливостью, которая должна была насторожить Дороти, попросила:

– Позалуйста, мисс, мозно мне выйти?

– Да, – ответила Дороти.

Одна из девочек постарше подняла руку, вспыхнула, и опустила руку, постеснявшись говорить. Но Дороти спросила её, и девочка стыдливо ответила:

– Пожалуйста, мисс… Мисс Стронг обычно не позволяла Мэйвис одной ходить в туалет. Она там запирается и не выходит, и миссис Криви очень из-за этого злится, мисс.

Дороти быстро послала вдогонку, но было уже поздно. Мэйвис оставалась в своём latebra pudenda до двенадцати часов.[91] Потом, в личной беседе, миссис Криви объяснила Дороти, что у Мэйвис врождённый идиотизм или, как она выразилась, «не всё в порядке с головой». Её нельзя научить абсолютно ничему. Конечно, незачем «грузить этим» родителей Мэйвис, которые считают, что их дочь просто немного «отстаёт» и регулярно вносят плату за обучение. С Мэйвис легко было справиться. Просто нужно было давать ей тетрадку и карандаш, говорить ей, чтобы она спокойно сидела и рисовала. Но Мэйвис, дитя привычки, не рисовала ничего, кроме крючков. Она была вполне счастлива, просиживая так часами с высунутым языком над крючками и закорючками.

И всё же, несмотря на незначительные трудности, в эти первые несколько недель всё складывалось прекрасно! Однако как-то зловеще прекрасно… Около десятого ноября, после очередного ворчания по поводу цен на уголь, миссис Криви разрешила разжигать камин в классе. В теплой, комфортной обстановке у детей просветлел ум. Наступило действительно счастливое время, часы, когда за каминной решёткой потрескивал огонь, миссис Криви не было дома, а дети тихо работали, увлечённые своими любимыми предметами. Лучше всего было, когда два старших класса читали «Макбета». Девочки повизгивали, затаив дыхание на разных сценах, а Дороти вела их вперёд, поправляя произношение и рассказывая, кто такой «любимец Беллоны» и как ведьмы летали верхом на метле. А девочки спрашивали с таким же возбуждением, как если бы они читали детектив, как Бирнамский лес смог пойти на Дунсинан и как это Макбет был убит человеком, который не был рождён женщиной.[92] Это были минуты, ради которых стоит работать учителем, минуты, когда энтузиазм детей вспыхивает, как подхваченное пламя, соединяется с твоим, и внезапные проблески интеллекта учеников становятся наградой за твой тяжёлый труд. Нет более захватывающей работы, чем труд преподавателя, если ты свободен в действиях. Но Дороти ещё не знала, что это «если» – одно из самых сложно преодолимых «если» в мире.

Дороти была счастлива – работа ей нравилась. К этому времени она узнала детей, поняла их мысли гораздо лучше; она узнала их индивидуальные особенности и конкретные стимулы, необходимые для того, чтобы заставить их думать. Она полюбила их ещё больше, ещё больше заинтересовалась их развитием, ещё сильнее беспокоилась о том, чтобы сделать для них всё, что в её силах, – ещё больше, чем совсем недавно казалось ей возможным. Сложный, беспрерывный труд учителя заполнил всю её жизнь так же, как работа в приходе заполняла её жизнь дома. Об учёбе были её мысли и мечты. Она брала книги из публичной библиотеки и изучала методики преподавания. Она почувствовала в себе желание сделать преподавание делом своей жизни, пусть за шесть шиллингов в неделю и содержание, если только это всё так и будет продолжаться. Она решила, что это её призвание.