– Да у тебя ж нет своего дома. А?

– Да и чёрт с ним! Норман думает, что есть. Я ему втирала, будто живу в доме неподалёку. Между нами говоря, я ночую-то в коровнике. Не так и плохо, разве что воняет навозом, да встать нужно в пять утра, чтоб тебя доярки-то не застукали.

– У нас нет опыта, – сказал Нобби, – не знаем, как собирать хмель. Да я и не узнаю этот чертов хмель, если его увижу. А лучше-то показаться, будто ты опытный, когда за работу берёшься. Так ведь?

– Да на кой леший? Для хмеля опыт не нужен. Срываешь себе и бросаешь в короб. Чё ж с ним, с хмелем, ещё-то делать?

Дороти почти спала. Она слышала, как другие несвязно говорили сначала о сборе хмеля, потом о какой-то газетной истории с девушкой, бесследно исчезнувшей из дома. Фло и Чарли прочитали постер у входа в магазин; это оживило их воспоминания, напомнило им о Лондоне и всех прелестях лондонской жизни. О пропавшей девушке, судьба которой их так заинтересовала, писали как о «Дочери пастора».

– Видала ты такую, Фло? – сказал Чарли, громко перечитывая постер и особенно смакуя детали. – «Тайная интимная жизнь дочери пастора. Ошеломляющие открытия». Круто! Жаль, что у меня нет пенни, чтобы об этом почитать.

– Да о чём, бишь, это?

– Как? А ты даже не читал об этом? Да на каждом углу – всё об одном. Пасторская дочка такая, пасторская дочка сякая… грязь наполовину, как и они сами. Ясное дело.

– Та ещё штучка, эта ректорская дочурка, – сказал Нобби задумчиво и улёгся на спину. – А жаль, что она сейчас не здесь! Я бы сразу понял, что с ней надо делать. Это точно.

– Да детка та сбежала из дому, – вставила миссис МакЭллигот, – сошлась с мужчиной на двадцать лет старше, а теперь исчезла. Дак вот они ищут её теперь по всем закоулкам.

– Отвалила посреди ночи на авто, и одежки на ней – никакой, кроме ночной рубашки, – заметил Чарли значительно. – Вся деревня в курсе.

– Дак говорит кое-кто, будто он её увёз заграницу, а там и продал в бордель какой в Париже, – добавила миссис МакЭллигот.

– Так и без всего и свалила, только в ночнушке! Грязная шлюха!

Разговор дошёл бы и до других подробностей, если бы в этот момент его не прервала Дороти. То, что они говорили, вызвало в ней слабое любопытство. Она поняла, что значение слова «пастор» ей неизвестно. Она села и спросила Нобби:

– А кто это – «пастор»?

– Пастор? Ну… лётчики-пилоты, пасторов две роты. Пастор – это парень, что в церкви проповедует, да псалмы распевает. Да мы вчера одного из них встретили – на зелёном велосипеде, и воротник ещё такой сзади и спереди. В церкви служит, священник, да ты знаешь…

– О… да! Думаю, что да.

– Священники! Тоже старые негодники, многие из них, – заметила миссис МакЭллигот, что-то припоминая.

Дороти эта информация просветила несильно. Сказанное Нобби немного пролило свет, но всё же совсем немного. Вся цепочка понятий, связанных со словом «церковь», и «священник» странным образом поблекла в её сознании. Оказалось, что это один из тех провалов (а таких провалов было немало) в загадочных знаниях, которые она вынесла с собой из прошлого.

Это была их третья ночь в дороге. Когда стемнело, они, как обычно, свернули в подлесок, чтобы заночевать, но вскоре после полуночи начал накрапывать дождь. Целый час они, спотыкаясь о коряги, в отчаянии бродили в темноте в поисках укрытия, и, в конце концов, наткнулись на стог сена, у которого сбились в кучу с подветренной стороны, поджидая, когда хоть чуть-чуть, рассветёт, чтобы можно было что-то рассмотреть. Фло проревела всю ночь невыносимым воем и к утру была в состоянии полураспада. Её глупое жирное лицо, промытое начисто дождём и слезами, походило на пузырь с салом – если только возможно представить себе пузырь с салом, очертания которого искажены жалостью к себе. Нобби покопался под изгородью из кустов и набрал пригоршню почти сухих прутиков, которые ему удалось поджечь, чтобы вскипятить как обычно чай. Не было такой плохой погоды, чтобы Нобби не смог приготовить чай. Среди прочих пожитков он носил с собой кусочки старой автомобильной шины, которая вспыхивала, даже если дрова были влажными. Он обладал искусством, доступным лишь некоторым экспертам бродяжничества, и мог вскипятить воду даже над горящей свечой.

После ужасной ночи ноги у всех закоченели, и Фло заявила, что больше не может сделать ни шагу. Чарли её поддержал. Потому как эти двое отказались двигаться, Нобби и Дороти отправились на ферму Чалмерза, надеясь, если повезёт, договориться о работе. Пройдя пять миль, миновав бесконечные сады и поля хмеля, они добрались до Чалмерза, и получили ответ, что «распорядитель скоро будет». Так они прождали несколько часов у края плантации, пока солнце сушило их спины, а они сами наблюдали за работой сборщиков хмеля. Сама по себе сцена эта была мирной и довольно привлекательной. Стебли хмеля, высокого вьющегося растения, похожего на стручковую фасоль в увеличенном размере, росли зелёными рядами; хмель свисал с них бледными гроздьями, как гигантский виноград. При порывах ветра от них исходил свежий горьковатый запах серы и прохладного пива. В каждом ряду группы загорелых сборщиков срывали хмель и складывали в короба. Они всё время пели. Прозвучал гудок, и они бросились кипятить чай в котелках над кострами, в которых потрескивали стебли хмеля.

Дороти очень им позавидовала. Они сидели вокруг костров, со своими жестянками с чаем, с ломтями хлеба с беконом, вдыхая запах хмеля и дым костра. Какими же счастливыми они казались! Она истосковалась по такой работе, но что она могла сейчас поделать? Около часу дня появился распорядитель и заявил, что работы для них нет. Так что они побрели обратно к дороге, в отместку украв для себя на ферме Чалмерса дюжину яблок.

Дойдя до того места, где оставались Чарли и Фло, они обнаружили, что те исчезли. Конечно, они их поискали, но, конечно же, они прекрасно понимали, что произошло. Да, что именно произошло, было абсолютно ясно. Фло состроила глазки какому-нибудь водителю проезжавшего грузовика, и тот, за возможность потискать её в пути, согласился подбросить их до Лондона. Хуже было, что они стащили все пожитки. У Нобби и Дороти не осталось ничего: ни корки хлеба, ни картошки, ни щепотки чая, ни постели. Не осталось даже жестянок, в которых можно было бы приготовить выклянченную или сворованную еду. Практически, у них не осталось ничего кроме одежды, в которой они сейчас стояли.

Следующие тридцать шесть часов были трудными. Очень трудными. Голодные и измученные, как умоляли они дать им работу! Но шансы получить её, казалось, уменьшались с каждой новой фермой, в которую они заходили. Они бесконечно шли и шли, от фермы к ферме, и везде получали один и тот же ответ: сборщики не нужны. И они всё время заняты были только этим, так что у них не осталось времени просить на пропитание, а потому, кроме украденных яблок и мелкой сливы, кислотой, разъедавшей им желудки и не утолявшей зверский голод, у них больше нечего было есть. В ту ночь не было дождя, но она была холодней предыдущих. Дороти даже не сделала попытки заснуть. Всю ночь она провела, сидя на корточках у костра и поддерживая огонь. Они прятались под раскидистым старым буком, который укрывал от ветра, но периодически сбрызгивал холодной росой. Нобби лежал, растянувшись на спине, с открытым ртом; одна широкая щека слабо освещена отблеском костра. Он спал мирно, как ребёнок. И всю эту долгую ночь смутные мысли, рождённые бессонницей и тяготами дня, крутились в голове Дороти. Такая ли жизнь – бродяжничать с пустым желудком и дрожать всю ночь под холодными каплями деревьев – была ей предназначена? Так ли жила она в стертом в памяти прошлом? Откуда она? Кто она? Ответ не пришёл, а с рассветом они уже были в дороге. До вечера в общей сложности обошли одиннадцать ферм. Дороти отказывали ноги, она была так истощена, что с трудом шла не сгибаясь.

Но поздно вечером, совершенно неожиданно, им улыбнулась удача. Они обратились на ферму Кеарнза в деревне Клинток, и их взяли сразу же, без лишних расспросов. Распорядитель просто осмотрел их с ног до головы и кратко ответил: «Хорошо, подойдёте. Приступайте завтра с утра. Короб 7, место 19». Он даже не поинтересовался, как их зовут. Видимо, для сбора хмеля не требовалось ни знаний, ни опыта.