Дороти в ярости скомкала «Пиппинз Уикли» и бросила в огонь, опрокинув при этом котелок с водой. Поднялось облако пепла и едкий дым. И почти в тот же миг Дороти вытащила не успевшую сгореть газету из огня. Что толку трусить – лучше узнать всё, пусть самое плохое. С интересом и ужасом, она стала читать дальше. Эта история была не из тех, которые приятно о себе читать. Хотя всё было очень странно, у Дороти не осталось и тени сомнений, что девушка, о которой она читает, – она сама. Она внимательно рассмотрела фотографию. Фотография была размытая, нечёткая, но ошибки быть не могло. Кроме того, ей не нужна была фотография, чтобы вспомнить себя саму. Теперь она вспомнила всё: все обстоятельства её жизни, всё, до того самого вечера, когда она, усталая, пришла домой от мистера Уорбуртона и, по всей видимости, заснула прямо в оранжерее. Она вспомнила всё это с такой ясностью, что казалось невероятным, как она могла это забыть.

В этот день она не позавтракала и даже не подумала приготовить себе что-нибудь, чтобы перекусить в обеденный перерыв. Но когда настало время, она по привычке, вместе с остальными сборщиками, отправилась на плантации. Будучи одна, она с трудом вытащила тяжелый короб к месту сбора, оттянула лозу вниз и начала собирать. Однако через несколько минут она поняла, что это практически невозможно: даже механический труд сейчас был ей не по силам. Эта ужасная, лживая история в «Пиппинз Уикли» настолько вывела её из строя, что оказалось невозможным сконцентрироваться на чём бы то ни было. Похотливые фразы не шли у Дороти из головы. «Объятия, которые миссис Семприлл описала как страстные», «была в неглиже», «в алкогольном опьянении» – каждая из них, всплывая в памяти, вызывала такой приступ боли, что ей хотелось разрыдаться, как от боли физической.

Через какое-то время она даже перестала притворяться, что собирает. Стебель хмеля свободно свешивался в её короб, а она сидела, прислонившись к одному из столбов, поддерживающих проволоку. Другие сборщики заметили её состояние и смотрели с сочувствием. Эллен немного не в себе, говорили они. Да и как может быть иначе, когда твоего парня повязали? (Все в лагере принимали как само собой разумеющееся тот факт, что Нобби любовник Дороти.) Ей посоветовали пойти домой и сказаться больной. А к двенадцати часам, когда пришёл замеряющий, каждый из группы подошёл к её корзине и бросил туда горсточку хмеля.

Когда замеряющий подошёл, Дороти так и сидела на земле. Под грязью и загаром было не видно, как она бледна. Лицо её осунулось, она выглядела намного старше, чем раньше. Короб её отставал от всех на двадцать ярдов, и в нём было менее трёх бушелей хмеля.

– А это что такое? – спросил замеряющий. – Ты что, заболела?

– Нет.

– Ну чё ж ты тогда не собираешь? Тебе здесь что, пикник для богатеньких? Ты сюда пришла не для того, чтоб рассиживаться!

– А ты вали отсюда! Нечего на неё наезжать! – вдруг закричала старая торговка из кокни. – Не можешь дать девушке передохнуть чуток, коль ей так захотелось? Парня-то её схватили из-за тебя, да из-за твоих поганых дружков-копов. Есть ей о чём печалиться – уж не о стукачах же поганых в Кенте!

– Хватит тебе, наслушался! – грубо оборвал её замеряющий.

Однако на Дороти он посмотрел с большим сочувствием, когда узнал, что это её любовника арестовали вчера вечером. Когда торговка поставила кипятиться чайник, она позвала Дороти к своему коробу и дала ей чашку крепкого чая и ломоть хлеба с сыром. А после обеденного перерыва к Дороти послали другого сборщика, у которого тоже не было партнёра. Это был маленький, сухощавый старый бродяга по имени Дифи. После чая Дороти почувствовала себя немного лучше. Вдохновлённая примером Дифи – а он был отличным сборщиком, – она смогла выполнить добрую часть своей работы после полудня.

Она обдумала всё, что с ней произошло, и теперь меньше отвлекалась. До сих пор вздрагивая от стыда при вспоминании о фразах из «Пиппинз Уикли», она теперь готова была принять всё как есть. Она прекрасно понимала, что с ней произошло и откуда пошла клевета миссис Семприлл. Миссис Семрилл видела их у ворот вместе и видела, как мистер Уорбуртон поцеловал Дороти. А после этого, когда они оба исчезли из Найп-Хилла, было вполне естественно, то есть естественно для миссис Семприлл, сделать вывод, что они сбежали вместе. Что же касается выразительных подробностей, то их она выдумала уже потом. Но выдумала ли она их? С миссис Семприлл ты никогда не мог быть уверен, лгала она сознательно и целенаправленно, понимая, что это ложь, или её странное, извращённое сознание заставляло её саму верить в то, что она рассказывает.

Как бы там ни было – злое дело было сделано, и продолжать переживать из-за этого не имело смысла. Теперь вопрос стоял так: нужно ли возвращаться в Найп-Хилл? Необходимо будет послать за какой-то одеждой, и ей понадобится два фунта, чтобы оплатить проезд домой. Домой! Слово это откликнулось болью в её сердце. Домой, после недель грязи и голода! Как ей хотелось вернуться туда теперь, когда она всё вспомнила!

Но…

Маленький червячок сомнения поднял голову. В этом деле был один аспект, о котором она не думала до настоящего момента. А может ли она, после всего, что произошло, поехать домой? Осмелится ли?

Сможет ли она после всего, что случилось, предстать перед Найп-Хиллом? Вот в чём вопрос. После того, как ты фигурировала на первой странице «Пиппинз Уикли» «в неглиже» и «в алкогольном опьянении»… ах, лучше об этом не вспоминать! Но можешь ли ты после того, как тебя с ног до головы облили грязью отвратительной, бесчестной клеветы, можешь ли ты вернуться в город с двухтысячным населением, где каждому известна история личной жизни каждого и где только об этом и говорят?

Она не знала – не могла решить. Были минуты, когда ей казалось, что абсурдность истории с её побегом настолько очевидна, что в неё никто и не поверил. И мистер Уорбуртон, например, может всё это опровергнуть. Конечно же, опровергнет, во что бы то ни стало! Но в следующую минуту она вспоминала, что мистер Уорбуртон уехал заграницу, и пока этот материал не попал в газеты на континенте, он, вероятно, ничего об этом не слышал. И тогда ей снова становилось страшно. Она знала, каково это, пережить скандал в маленьком провинциальном городке. Все эти взгляды и толчки исподтишка, когда ты проходишь мимо! Любопытные глаза из-за оконных занавесок провожают тебя, когда ты идешь по улице. Группки молодежи, собравшиеся на углу у фабрики Блифил-Гордон, непристойно судачат о тебе.

– Джордж, слушай, Джордж! Видишь вот это явление, вон там? Такая светловолосая?

– Вот та, худая? Так что она?

– Дочь Пастора, так это она. Мисс Хэйр. Глянь-ка! Думаешь, что она сотворила два года назад? Смылась с парнем, а он ей уж в отцы годится. Надиралась там с ним регулярно в Париже. А так, глядя на неё, и не подумаешь никогда! Скажи, правда не подумаешь?

– Заливаешь!

– Да правда! Так и было! Всё в газетах писали! Только он через три недели дал ей пинка под зад, и она вернулась домой, – на всё ей начхать!

Да, придётся всё это пережить. Годами, может и десятилетиями о ней будут так говорить. А хуже всего то, что история в «Пиппинз Уикли», вероятно, всего лишь приглаженный отголосок того, что рассказывала миссис Семприлл в городе. Естественно «Пиппинз Уикли» не захотела так далеко заходить. А миссис Семприлл что-то может остановить? Только границы её воображения – а оно у миссис Семприлл безгранично, как море.

Было только одно обстоятельство, которое обнадеживало Дороти: она считала, что отец в любом случае сделает всё возможное, чтобы её защитить. Конечно, найдутся еще и другие люди. Нельзя сказать, что у неё не было друзей. Прихожане в церкви, по крайней мере, знают её хорошо и верят ей. Да ещё «Союз Матерей» и «Наставник девиц», и женщины из её списка посещений никогда не поверят таким историям про неё. Но главное – отец. Почти любую ситуацию можно вынести, если у тебя есть дом, куда можно вернуться, и семья, которая тебя поддержит. При поддержке отца у неё достанет мужества, чтобы выстоять. К вечеру она пришла к решению, что будет правильным вернуться в Найп-Хилл, хотя поначалу ей будет там очень трудно. Когда работа в этот день закончилась, она взяла шиллинг из аванса, пошла в деревенский магазин и купила там за пенни пачку тетрадной бумаги. Вернувшись в лагерь, она села на траве у огня – в лагере, конечно, не было ни стульев, ни столов – и начала писать огрызком карандаша: