Там стоял Нобби, захваченный огромным полицейским; ещё двое полицейских держали за руки двух испуганных молодых людей. Один из них, бедный мальчик, совсем ребенок, которому едва ли исполнилось шестнадцать, горько плакал. Мистер Кеарнз, мужчина крепкого телосложения, с седыми усами, вместе со своими помощниками охранял украденное, которое нашли в соломе в хижине Нобби. Вещественное доказательство А – груда яблок. Вещественное доказательство Б – несколько пёрышек цыплёнка с пятнами крови. Нобби заметил среди толпы Дороти, улыбнувшись, одарил её блеском всех своих больших зубов и подмигнул. Крики людей слились в неопределённый шум.

«Гляди-ка, как малой-то ревёт! Вот з…ц! Отпустите его! Позор-то какой, такого ребеночка иметь! Поделом этим малолетним бестиям – нам всем беда из-за них!..

– Вам всегда только бы свалить всю вину на сборщиков! Кажись вы без нас ни одного поганого яблочка никогда не теряли! Отпустите его!

– Заткнись лучше! А если б эти поганые яблочки были твои? Ты б тогда так выступала?» – и т. д., и т. д., и т. д. А затем: «Расступись, братва! Мать этого дитяти идёт!»

Огромная женщина-бочка, с гигантской грудью, с разметавшимися по спине волосами, силой прокладывала себе дорогу среди толпы людей. Рёв её обрушился сначала на полицейского и мистера Кеарнза, потом на Нобби, который сбил её сына с правильного пути. В конце концов, помощникам фермера удалось оттащить её в сторону. За воплями женщины Дороти расслышала, как мистер Кеарнз грубо допрашивает Нобби:

– А теперь, молодой человек, просто признайся. Говори, с кем ты делился яблоками? Мы должны положить конец этой воровской игре, раз и навсегда! Признавайся! И наверняка тебе это зачтётся!

Нобби ответил беспечно, как всегда:

– Зачтётся твоей ж…!

– Ты таким макаром со мной-то не говори, молодой человек. А то ведь тебе перед магистратом пожарче будет!

– Как бы твоей ж… пожарче не стало!

Нобби улыбался. Восторгался собственным остроумием. Перед тем, как его увели, он поймал взгляд Дороти и подмигнул ей. После этого она его больше никогда не видела.

Крики ещё продолжались, и даже когда взятых под стражу увели, некоторые продолжали освистывать полицейских и мистера Кеарнза, однако вмешиваться никто не осмеливался. Дороти между тем скрылась. Она даже не попыталась задержаться, чтобы выяснить, не будет ли у неё возможности попрощаться с Нобби. Она была слишком напугана, слишком обеспокоена – ей хотелось сбежать. Она не могла унять дрожь в коленях. Когда она вернулась к своей лачуге, женщины, сидевшие рядом, возбужденно обсуждали арест Нобби. Дороти закопалась в солому как можно глубже, чтобы туда не доносились их голоса. Их разговоры продолжались до полуночи, и они, конечно же, утешали Дороти и задавали ей разные вопросы, так как не сомневались, что она была «подружка» Нобби. На вопросы Дороти не отвечала – притворялась спящей. Но она прекрасно понимала, что в эту ночь ей будет не до сна.

Произошедшее испугало и расстроило Дороти. Причины для такого сильного испуга не было, объяснения – тоже. Опасности для неё не было никакой. Помощники фермера не знали, что она пользовалась украденными яблоками (если уж на то пошло, то почти каждый в лагере был в доле), и Нобби никогда бы её не выдал. Нельзя сказать, что она очень переживала за Нобби, которого, в общем-то, не страшила перспектива провести месяц в тюрьме. Но что-то происходило у неё внутри, изменение состояния её сознания.

Ей стало казаться, что она совсем не тот человек, которым была час назад. В ней самой, да и вокруг неё, всё изменилось. Казалось, с глаз её сошла пелена, высвободив мысли, чувства, страхи, о существовании которых она забыла. Сонная апатия последних трёх недель разлетелась вдребезги. Она, и правда, жила последнее время точно во сне, в особенном состоянии, похожем на сон, когда человек всё принимает и ни о чём не спрашивает. Грязь, лохмотья, попрошайничество, воровство – всё это казалось ей естественным. Даже потеря памяти казалась ей делом естественным, вернее, она об этом до настоящего момента просто не задумывалась. Вопрос «Кто я?» тускнел в её сознании, пока, наконец, не был и вовсе забыт. И только сейчас он вернулся с настоятельной необходимостью.

Почти всю ту несчастную ночь вопрос этот вертелся у неё в голове. Но беспокоил её не столько сам вопрос, сколько осознание того, что вот-вот на него будет дан ответ. Память возвращалась к ней, это ясно, и какое-то отвратительное потрясение вместе с ней. Практически, она боялась того мига, когда ей откроется, наконец, кто она. Прямо у порога её сознания ожидало Дороти то, с чем она не хотела столкнуться лицом к лицу.

В половине шестого она встала и на ощупь стала отыскивать туфли. Потом она вышла, разожгла огонь и поставила на угли кипятиться котелок с водой. Как только она это сделала, воспоминание, казалось бы, совсем к этому не относящееся, всплыло в её сознании. Она вспомнила о том привале, на деревенской полянке, в Уэйле, две недели назад, – они тогда ещё встретили ту ирландку, миссис МакЭллигот. Эта сцена вспомнилась ей очень живо. Вот она в изнеможении, закрыв руками лицо, лежит на траве, а Нобби и миссис МакЭллигот ведут разговор над её неподвижно лежащим телом, и Чарли, смакуя, читает постер: «Тайные любовные похождения дочери пастора». Она вспомнила себя, заинтригованную, но не проявившую особого интереса, вспомнила, как она тогда села и спросила: «А кто такой пастор»?

При этом воспоминании ей показалось, будто смертельный холод ледяной рукой обхватил её сердце. Она вскочила и торопливо направилась, почти побежала в хижину. Там она стала разрывать то место, где лежали её мешки, и ощупывать солому под ними. В этой огромной горе соломы все оставленные тобой вещи теряются и постепенно оказываются на самом дне. Но после нескольких минут поисков, обруганная по полной программе несколькими полусонными женщинами, Дороти обнаружила то, что искала. Это был экземпляр «Пиппинз Уикли», который Нобби дал ей неделю назад. Она взяла его на улицу, встала на колени и разложила при свете костра.

Да, это было на первой странице – фотография и три больших заголовка. Да! Вот они!