В гостиной горел свет.

Артем сидел на нашем белом кожаном диване. Развалился, закинул ногу на ногу, смотрел телевизор. Какой-то футбол бубнил с огромной плазмы на стене: орущие фанаты, беготня по полю, счет в углу экрана. Он даже не обернулся, когда я вошла.

Я остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Я иду в клуб. Поехали.

Он повернул голову и осмотрел меня с ног до головы: каблуки, голые ноги, платье, вырез, макияж. Его темные глаза задержались на моих губах, на серьгах, на открытой спине, но лицо осталось абсолютно спокойным — ни восхищения, ни интереса, ни хотя бы удивления.

— Ты никуда не идешь.

Я моргнула:

— Что?

— У тебя нет разрешения на ночной выход.

Несколько секунд я просто стояла и пыталась понять, не ослышалась ли.

— Какого... — Я осеклась и сглотнула. — Какое еще разрешение? Я взрослый человек! Мне девятнадцать лет!

Он пожал плечами.

— Мне все равно. Я выполняю свою работу.

— Твоя работа — меня охранять! — Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — А не держать взаперти, как какую-то преступницу!

— Моя работа — делать то, что сказал твой отец.

Он снова отвернулся к телевизору. Просто отвернулся, будто разговор был окончен, а я была пустым местом.

Меня затрясло. Руки задрожали, щеки вспыхнули. Я стояла посреди собственной гостиной в платье за триста тысяч, в туфлях за сто, в украшениях за миллион — и какой-то охранник, какой-то наемный работник говорил мне, что я никуда не пойду.

— Ты не имеешь права!

— Имею.

— Нет!

— Алиса. — Он посмотрел на меня, как смотрят на капризного ребенка, который устроил истерику из-за несъеденной конфеты. — Твой отец уехал и сказал, что ты остаешься дома. Точка.

Я выхватила телефон из клатча. Пальцы дрожали так, что я чуть не уронила его. Нашла папин номер, тот, который стоял первым в списке избранных, и нажала вызов.

Гудок. Гудок. Гудок.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети...»

Сбросила, набрала снова. Не берет. Я звонила пять раз, семь, десять — пальцы скользили по экрану, оставляя влажные следы. Он видит, что я звоню, его телефон наверняка вибрирует в кармане пиджака, экран светится моим именем. И он смотрит на этот экран и нажимает «отклонить». Раз за разом. Специально.

— Он не возьмет.

Голос Артема прозвучал откуда-то издалека. Я подняла на него глаза, а он смотрел на меня все с тем же невозмутимым выражением, как на забавное насекомое.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он предупредил. — Артем откинулся на спинку дивана. — Сказал, что ты будешь звонить и жаловаться и что он не будет отвечать.

Телефон выскользнул из моих пальцев и упал на ковер с мягким стуком.

Мой папа. Который всегда брал трубку, когда я звонила, в любое время дня и ночи. Снимался с совещаний, выходил с переговоров, просыпался среди ночи. «Что случилось, солнышко?» — он всегда спрашивал это первым делом, всегда волновался, всегда был готов примчаться, если мне было плохо.

А теперь он предупредил охранника — сказал, что я буду звонить и жаловаться, и что не нужно обращать внимания.

Я стояла посреди гостиной и не могла пошевелиться.

— Можешь лечь спать, — сказал Артем, потягиваясь на диване. — Или посидеть здесь, посмотреть что-нибудь. Выбор за тобой.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Но из дома ты сегодня не выйдешь.

Я захлопнула дверь спальни и прислонилась к ней спиной.

Руки тряслись от злости, от бессилия, от унижения. Щеки горели, глаза щипало, и я не сразу поняла, что это слезы. Я плакала. Я, Алиса Ермолова, стояла в собственной спальне и плакала, как маленькая обиженная девочка.

Меня только что отчитали. Охранник, человек, которому папа платит деньги, отчитал меня как ребенка, запретил выходить из дома и отвернулся к телевизору, как будто разговор окончен. В моем собственном доме.

Я провела ладонью по лицу, размазывая тушь, и посмотрела на черные разводы на пальцах. Два часа на макияж. Два часа перед зеркалом, чтобы выглядеть идеально. И все это ради того, чтобы какой-то солдафон сказал мне «нет» и вернулся к своему дурацкому футболу.

Папа не берет трубку, предупредил охранника заранее, выбрал его, а не меня.

Эта мысль жгла изнутри. Папа, который всегда был на моей стороне, который баловал меня, исполнял любые капризы, никогда ни в чем не отказывал. Папа, для которого я была принцессой, солнышком, единственной дочерью — он предупредил охранника. «Не обращай внимания». Как будто я проблема, помеха, а мои звонки — это что-то, от чего нужно защищаться.

Я сползла по двери на пол. Шелк платья задрался, каблуки уперлись в мягкий ковер. Я сидела на полу собственной спальни и смотрела в потолок пустыми глазами.

В комнате было тихо, только тикали часы на прикроватной тумбочке, отсчитывая секунды. За окном темнело, последние отблески заката догорали на горизонте. В саду зажглись фонари, мягкий свет просачивался сквозь тюлевые занавески.

Красивая тюрьма. Вот что это такое. Красивая, дорогая, позолоченная тюрьма с мраморными полами и хрустальными люстрами, с прислугой и охраной, с отцом, который решает, когда мне можно выходить из дома, а когда нельзя.

Я взрослая. Я имею право жить своей жизнью. Но для папы я всегда буду маленькой девочкой, куклой, которую нужно держать на полке и не давать играть другим детям.

Потом злость вернулась.

Она накатила волной, смыла слезы, смыла жалость к себе, смыла все лишнее. Осталась только ярость.

Нет. Я не буду сидеть тут как послушная девочка, не буду ждать, пока папочка разрешит мне выйти погулять, не буду терпеть этого наглеца телохранителя, который смотрит на меня как на пустое место.

Я поднялась с пола. Ноги слегка дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Прошлась по комнате, от окна к двери и обратно, каблуки вминались в мягкий ворс ковра. Туда-сюда, туда-сюда.

Думай, Алиса. Думай.

Силой его не возьмешь — он здоровый мужик под метр девяносто, с военной подготовкой и мышцами, которые натягивают футболку на плечах. Даже смешно представить. Скандалом тоже не поможешь, потому что папа на его стороне, сам его нанял, сам дал ему полномочия, сам приказал держать меня дома. Можно орать хоть до утра — ничего не изменится. Убежать не получится, он уже доказал, что следит за каждым моим шагом, вычислил меня в кафе за пять секунд, нашел черный ход раньше, чем я успела до него добраться. Он не дурак, этот Артем. К сожалению.

Значит, нужно что-то другое. Не только сбежать, но и доказать, что он совершенно непригоден к работе!

Я остановилась у туалетного столика и посмотрела на свое отражение в зеркале с подсветкой. Тушь размазана, помада стерлась, волосы растрепались. Но даже так я была красивой — даже заплаканная, даже злая, даже с черными разводами на щеках.

Красивая. Молодая. Женщина.

И тут меня осенило.

Он мужчина, молодой, лет двадцать два или двадцать три. Не женат — кольца на пальце нет, я заметила еще в папином кабинете. Наверняка давно не был с женщиной, в армии с этим туго. И он на меня смотрел там, в бутике, когда я примеряла синее платье. Смотрел так, как мужчины смотрят на женщин — не как на объект охраны, а как на добычу.

Я улыбнулась своему отражению. Может, не все потеряно.

Но просто соблазнить — мало. Он не дурак, не поведется на одни только ножки и декольте. Он уже видел меня в коротком платье, уже осмотрел с ног до головы и все равно сказал «нет». Значит, умеет держать себя в руках. Значит, нужно что-то еще, что-то, что гарантированно вырубит его.

Снотворное.

Мысль пришла сама собой. У папы в кабинете, в верхнем ящике письменного стола, лежало китайское снотворное, которое он заказывал специально для себя. Не обычные таблетки из аптеки — какая-то особая формула, которую ему привозили из Шанхая. Папа принимал его, когда нужно было поспать час-два между деловыми встречами, говорил, что действует за минуту и не оставляет тяжести в голове после пробуждения. Идеально для занятых людей.