Днем он пялился на меня без стеснения. В бутике, когда я примеряла платья. На парковке, когда я разговаривала с подругами. Комментировал мою одежду, заставлял поворачиваться, смотрел так, будто имел право, будто я была вещью на витрине.

А теперь игнорирует. Сидит как каменный истукан и делает вид, что ему все равно, что я пустое место, что мой халат, мое кружево, мои ноги не производят на него никакого впечатления.

Специально. Назло. Чтобы меня разозлить.

И это почему-то задевало больше, чем должно было.

— Ты днем был разговорчивее, — сказала я, проводя пальцами по его руке. От плеча к локтю. Чувствуя под пальцами мышцы, тепло кожи сквозь ткань. — Про платья рассуждал. Про оттенки. А теперь молчишь?

— Днем была работа. Сейчас — нет.

— А сейчас что?

Он повернул голову.

Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела каждую его ресницу, каждую точку щетины на подбородке, каждую крапинку в темных глазах. Он пах чем-то древесным, чистым, мужским — тем же запахом, что и днем, в бутике, когда он наклонился к моему уху.

Кожа покрылась мурашками.

— Сейчас ты пытаешься меня отвлечь, — сказал он.

— От чего?

— Не знаю. Но точно пытаешься.

Я улыбнулась самой своей невинной улыбкой, той, которая всегда работала и заставляла мужчин забывать, о чем они говорили.

— Может, я просто хочу компании. — Я чуть наклонила голову, глядя на него из-под ресниц. — Мне одиноко. Папа уехал, подруги далеко, а тут ты. Живой человек. Неужели нельзя просто... поговорить?

Он смотрел на меня молча. Его глаза были темными, непроницаемыми. Я не могла понять, о чем он думает, верит ли мне, подозревает ли что-то.

— Поговорить — можно.

— Вот видишь.

Я засмеялась и запрокинула голову. Движение получилось естественным, легким. Халат соскользнул с плеча, обнажая ключицу и лямку кружевного топа. Случайно, конечно же. Я не стала его поправлять.

Он скользнул взглядом по моему плечу — на полсекунды, не больше. Но я заметила.

— Расскажи что-нибудь.

Я придвинулась еще ближе и прижалась к нему боком, положила голову ему на плечо.

— Про армию. Про себя. Про что угодно.

Артем молчал.

Я потянулась к столику за стаканом. Пришлось наклониться через него, практически лечь грудью ему на колени.

Она что-то задумала.

Это было очевидно с первой секунды. Девочка, которая час назад орала на него, топала ногами и хлопала дверьми, вдруг спустилась в гостиную в прозрачном халатике и решила поболтать. Ага. Конечно. Очень правдоподобно.

Артем не был идиотом. Он видел таких девочек раньше — не настолько богатых, не настолько ухоженных, но с тем же блеском в глазах, с тем же расчетом за невинной улыбкой. Они всегда чего-то хотели и всегда использовали одни и те же инструменты.

Только думать об этом сейчас было сложно.

Потому что она села рядом. Близко, так близко, что он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкий шелк халата, чувствовал ее запах — что-то цветочное, сладкое, дорогое. Чувствовал, как воздух между ними становится густым.

Халат был коротким, очень коротким, едва прикрывал бедра, а при каждом движении задирался еще выше. Шелк был тонким, почти прозрачным, и под ним угадывалось черное кружево. Артем видел краем глаза, как ткань обтягивает ее грудь, как проступают очертания сосков под невесомым кружевом, как мелькают полоски белья на бедрах.

Смотри на экран, Лебедев. На экран. Там взрывы. Там машины. Там что-то важное происходит.

Она положила руку ему на плечо.

Пальцы были легкими, уверенными. Они скользнули по ткани футболки, погладили, чуть сжали — как будто проверяли, насколько он настоящий.

— Ты же не будешь весь вечер меня игнорировать?

Голос мягкий, с придыханием. Голос женщины, которая точно знает, что делает, которая делала это много раз и привыкла получать то, что хочет.

— Я смотрю кино, — сказал Артем. Его собственный голос прозвучал глухо, напряженно.

— Со мной интереснее.

Она придвинулась еще ближе, и ее бедро прижалось к его бедру. Халат разошелся, открывая ноги — длинные, гладкие, загорелые, с идеальной кожей без единого изъяна. Ноги, на которые мужчины оборачиваются на улице. Ноги, которые снятся по ночам.

Артем вцепился в подлокотник дивана.

На экране что-то взрывалось, какие-то машины летели в пропасть, какие-то люди стреляли друг в друга, какой-то герой кричал что-то героическое. Артем не понимал ни слова, не видел картинки — все его внимание было здесь, на этом диване, на ее теле рядом с его, на ее пальцах на его плече.

— Расскажи что-нибудь.

Она положила голову ему на плечо. Волосы — темные, шелковистые, пахнущие чем-то цветочным — рассыпались по его груди, и он чувствовал их щекотку сквозь ткань футболки.

— Про армию. Про себя. Про что угодно.

Ее пальцы спустились с плеча на руку, провели по бицепсу, будто она изучала его, а он был чем-то интересным, чем-то, что стоило потрогать.

— Сильный какой, — промурлыкала она.

Думай головой, Лебедев. Головой, а не тем, что в штанах. Она — твоя работа. Она дочь твоего работодателя. Она избалованная девчонка, которая пытается тобой манипулировать.

Но его тело не слушало голову.

Она прижалась к нему целиком, от плеча до бедра, и ее грудь уперлась в его бок. Он даже через свою футболку почувствовал, как ее сосок твердеет под тонким кружевом.

Черт. Черт, черт, черт.

Артем сидел, вцепившись в подлокотник обеими руками, и пытался вспомнить, зачем он здесь. Работа. Охрана. Деньги. Мать болеет. Сестра в общежитии. Ермолов, который смотрел ему в глаза и спрашивал: «Справишься?»

Справлюсь. Должен справиться.

Ее рука скользнула по его груди. Пальцы прошлись по ребрам, по животу, по напряженным мышцам пресса. Вниз. Уверенно вниз.

— Напряженный весь, — она засмеялась тихо, низко, прямо ему в плечо. Ее дыхание обожгло кожу сквозь ткань. — Расслабься. Я не кусаюсь.

Ее пальцы замерли у края футболки.

— Сильно.

Один палец — всего один — скользнул под ткань и коснулся голой кожи живота. Дразнящий.

Все тело напряглось, мышцы окаменели.

— Алиса. — Его голос прозвучал хрипло, чужим. — Иди спать.

— Не хочу.

Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Глаза темные, блестящие, с расширенными зрачками. Губы приоткрыты, влажные, чуть припухшие. Лицо так близко, что он видел каждую ее ресницу, каждую веснушку на переносице.

Близко. Слишком близко. Опасно близко.

— Ты днем был смелее, — прошептала она. Ее дыхание коснулось его губ. — Комментировал мои платья. Смотрел. Заставлял меня поворачиваться. А теперь боишься?

— Я не боюсь.

— Тогда почему сидишь как каменный?

Потому что если пошевелюсь — сделаю что-то, о чем пожалею. Потому что ты — работа, а не женщина. Потому что твой отец платит мне деньги, и эти деньги нужны моей семье. Потому что я не идиот.

Но он не сказал этого вслух.

Она улыбнулась торжествующе, будто прочитала его мысли и увидела все, что он пытался скрыть.

А потом потянулась за стаканом. Через него.

Ее тело скользнуло по его коленям, грудь прижалась к бедрам. Халат задрался до талии, и Артем увидел ее задницу — круглую, упругую — в тонких черных трусиках, которые почти ничего не скрывали. Кружево врезалось в кожу, ткань натянулась на ягодицах.

Его рука сама — без его разрешения, без его ведома — легла туда. Накрыла ладонью. Пальцы сжались.

Алина взвизгнула.

Дернулась, рванулась в сторону. Ее рука ударила по стакану, и вода выплеснулась на его джинсы, на ее халат, на диван.

Артем очнулся.

Перехватил ее за талию обеими руками и поднял, легко, одним движением, будто она ничего не весила. Поставил на ноги перед собой. Сам встал, отступил на шаг.

— Ой! — Она прижала руки к груди, глаза круглые, невинные. — Прости! Я не хотела! Какая я неловкая!