Открыла дверь, вошла и закрыла за собой. Прислонилась к створке спиной. Стояла так секунду, две, десять, не двигалась, не включала свет, просто стояла в темноте своей комнаты и пыталась дышать.

Все болело.

Распухшая горячая губа пульсировала. Я провела по ней языком и почувствовала трещину, корку засохшей крови. Тяжелая ватная голова гудела. А внутри меня была огромная холодная пустота там, где раньше было что-то. Уверенность, может быть, вера в людей, ощущение безопасности. Все это исчезло, оставив после себя только дыру.

И он… Артем.

Я закрыла глаза и снова увидела его. То, как он стоял в дверном проеме той комнаты, как какой-то чертов герой боевика. Черная футболка, сбитые костяшки, чужая кровь.

Его глаза, когда он смотрел на Даниила, были темными, пустыми и страшными. Глаза человека, который готов убить, уже решил и только ждет момента.

А потом он вынес меня на руках.

Просто поднял, как пушинку, и понес, прижимая к груди, к своей мокрой от пота футболке, к твердым мышцам под ней. Я чувствовала его сердцебиение.

И потом у машины…

Его дыхание на моих губах.

Один сантиметр, один чертов сантиметр между нами. Я видела его расширенные темные зрачки, видела, как дернулся мускул на его челюсти, как побелели костяшки пальцев на крыше машины.

Что со мной не так?

Я ненавидела его.

За то, что он был прав с самого начала, с первой минуты, и теперь это знает весь мир. За то, что без него я бы не выбралась из той комнаты. За то, что пришел, когда позвала. За то, что теперь я ему должна. Должна благодарность, признание, что-то тяжелое и неудобное, чему не знаю названия.

И за то, что он не поцеловал меня. Отступил, отпустил, оставил стоять у машины с колотящимся сердцем и губами, которые так и не получили того, чего хотели.

Я проиграла.

Впервые в жизни полностью, публично и по-настоящему.

Мне нужна была ванна, прямо сейчас, немедленно, пока я еще стояла на ногах.

Густая, почти осязаемая темнота заполняла комнату. Я не стала включать свет, потому что не хотела видеть комнату, вещи и свое отражение в зеркале шкафа. Прошла на ощупь, по памяти, споткнулась о подушку на полу, ту самую, которую сбросила утром — сто лет назад, в другой жизни, — и выругалась сквозь зубы.

Дверь ванной поддалась легко.

Яркий свет ударил по глазам. Белый кафель покрывал стены, белая раковина блестела под лампой, белая ванна стояла на изогнутых ножках. Все было стерильным и идеальным, как в дорогом спа или в журнале про интерьеры. Как в жизни, которая должна быть у меня...

Я взглянула в зеркало над раковиной и тут же отвернулась.

То, что смотрело оттуда, не было мной. Это была другая девушка с разбитой губой, с тушью, размазанной черными разводами под глазами, с синяком на скуле. Жертва. Я не хотела быть жертвой и не хотела видеть ее в зеркале.

Руки тряслись, когда я открывала воду. Хромированный вентиль был холодным и скользким, пальцы соскальзывали. Вода наконец хлынула, сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Пар поднимался вверх, клубился в воздухе и оседал на зеркале мелкими капельками, скрывая мое отражение.

И слава богу.

Первым я стянула тот самый черный обтягивающий топ, который надела, чтобы поехать в клуб, чтобы почувствовать себя взрослой и свободной, доказать всем, что мне никто не указ. На ткани остались пятна... Кровь на вороте и какие-то разводы. Я скомкала его и швырнула в угол, подальше от себя.

Джинсы дались тяжелее. Меня передернуло, и я торопливо стащила их, путаясь в штанинах, чуть не упав на скользком кафеле. Кроссовки полетели в угол, за ними носки и белье. Все в кучу, все подальше от тела.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на свои руки, а ванна медленно наполнялась почти до краев.

Я забралась внутрь, и горячая вода обожгла кожу. Почти кипяток, слишком горячо для нормального человека. Но я не убавила температуру, наоборот, легла глубже, погрузилась по самую шею. Пусть жжет. Пусть сдирает с меня все это дерьмо.

Надо мной был белый ровный потолок, горели точечные светильники, встроенные в гипсокартон. Пар клубился в воздухе и оседал на лице мелкими капельками. Тело постепенно расслаблялось, мышцы, которые были напряжены с того момента, как Даниил запер дверь, наконец начали отпускать.

Все болело.

Скула пульсировала тупой болью там, где он ударил. Губа распухла и горела. Болели запястье, ребра и бедра.

Я взяла жесткую мочалку из люфы. Ту, которую обычно не использовала: слишком грубая для кожи. Сейчас в самый раз. Намылила и начала тереть.

Вода мутнела, тональник растворялся жирными пятнами, тушь стекала черными разводами. Пот, грязь и страх уходили в воду и превращали ее в серую жижу. Я терла и терла, пока кожа не стала розовой и раздраженной, пока мочалка не выпала из ослабевших пальцев, пока руки не опустились вдоль тела, безвольные и тяжелые.

Чище не станет. Я знала это.

Можно тереть до крови, а прошлое не сотрешь. Но стало легче. Немного. Достаточно, чтобы дышать.

Вода остывала, и я лежала, пока она не стала теплой, потом прохладной, потом почти холодной. Лежала, пока пальцы не сморщились, пока губы не посинели, пока озноб не пробрал до костей. Только тогда заставила себя подняться.

Вылезла из ванны, и вода стекала по телу, капала на коврик, на кафель. Я стояла мокрая и дрожащая, смотрела на себя в запотевшее зеркало и видела только размытый силуэт, нечеткие контуры.

Я взяла большое пушистое полотенце и завернулась в него, как в кокон, стояла, обхватив себя руками, и ждала, пока дрожь пройдет.

На полу валялась куча одежды. Топ, джинсы, кроссовки и белье лежали вперемешку, грязные и мятые, пропахшие клубом и страхом. Надо бы выбросить это в мусор или вовсе сжечь. Куда угодно, только никогда больше не надевать.

Я наклонилась за джинсами и хотела швырнуть их в корзину, но рука остановилась на полпути.

Что-то было в кармане, что-то твердое и прямоугольное. Я почти забыла, как сунула его туда…

Я вытащила черный телефон в простом чехле. Экран был треснут, паутинка шла от угла к центру.

Телефон Князева.

Я повертела его в руках.