— Спасибо.

Я не узнавала свой севший голос.

Артем смотрел на меня сверху вниз.

В его глазах было что-то темное и опасное. Злость. Да, злость была, та самая, которую я видела в комнате, когда он стоял над теми двумя и хотел добить. Но было и что-то еще, что-то, чего я не могла прочитать.

Я невольно облизнула губы…

Он молчал секунду, две, смотрел на меня этим своим нечитаемым взглядом, а потом схватил меня за талию. Его пальцы сомкнулись на моих боках и впились в кожу сквозь тонкую ткань топа, он прижал меня спиной к машине.

Я вскрикнула.

Не от боли, а от неожиданности, от того, как быстро все произошло, от того, как легко Артем со мной справился. Одно движение, и я прижата к машине, обездвижена, беспомощна.

И тогда я рванула его на себя, повинуясь дикому инстинкту, который заставлял боготворить своего спасителя.

Его горячее тело прижалось к моему Не осталось ни миллиметра пространства между нами, и я чувствовала его везде, каждую мышцу, каждый изгиб, каждое напряжение. Его бедро втиснулось между моих ног, раздвинуло их и уперлось в меня.

Я задохнулась.

Руки Артема уперлись в крышу машины по обе стороны от моей головы, согнутые локти и предплечья были как решетки клетки. Он нависал надо мной, большой и опасный. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую черту, каждую линию, каждую морщинку. Темную щетину на подбородке, по которой мне хотелось провести пальцами. Сжатые губы так близко от моих. Темные глаза смотрели прямо в мои, не мигая, и в них горело что-то первобытное, что-то голодное, от чего хотелось одновременно убежать и податься навстречу.

— Еще раз такое устроишь — сам прибью. Поняла?

Его низкий шепот был страшнее угроз, страшнее ругательств, страшнее всего, что я слышала за эту ночь.

Потому что Артем не угрожал. Он обещал.

Его горячее дыхание касалось моих губ. Он дышал так, будто только что пробежал марафон или сдерживал себя из последних сил.

Я не могла ответить, не могла дышать, не могла думать.

Его тело было везде, оно обжигало. Грудь вздымалась, мышцы напряглись под тонкой футболкой. Твердый живот был прижат к моему так плотно, что я ощущала каждый кубик пресса. Его бедро между моих ног не давало сдвинуться ни на сантиметр.

И еще...

Я почувствовала это сквозь джинсы. Твердое, горячее, недвусмысленно прижатое к моему бедру.

Он хотел меня.

Эта мысль ударила в голову, как вспышка. Он хотел меня здесь, сейчас, прижатую к машине с разбитой губой и кровью на подбородке. Хотел и еле сдерживался, и я видела это в его глазах, в напряженных мышцах, в том, как он вцепился в крышу машины, будто боялся, что руки сами потянутся ко мне.

Это было не как там, в комнате. Не как с Даниилом.

Там был липкий страх, который сковывал тело и разъедал мозг. Отвращение на уровне инстинктов, желание вырваться и убежать.

Здесь было что-то другое.

Жар, который начинался где-то внизу живота, там, где его бедро упиралось в меня, и расползался по всему телу. Поднимался вверх и заливал грудь, шею и щеки. Спускался вниз, туда, где ткань джинсов терлась о кожу при каждом его движении.

Это было неправильно. Нелепо. Постыдно. Меня только что чуть не изнасиловали, а я стою тут, прижатая к машине, и хочу, чтобы он...

Чтобы он что?

Поцеловал меня. Грубо и жестко, так, чтобы стереть память о чужих губах на моей шее. Чтобы его руки прошлись по моему телу и заменили следы от чужих.

Господи. Что со мной?

Я смотрела на его губы. Если я подамся вперед всего на сантиметр, они коснутся моих. Один сантиметр. Одно движение.

Его рука дрогнула на крыше машины, костяшки побелели от напряжения.

За спиной послышались шаги и голоса, кто-то вышел из клуба и остановился на крыльце. Увидел нас. Его, прижимающего меня к машине, и меня, распластанную под ним с разбитой губой и растрепанными волосами.

— Смотри, смотри!

— Это же... это же дочка Ермолова!

— Снимай, снимай!

Вспышки. Камеры телефонов, направленные на нас. Маленькие прямоугольники света в темноте, десятки глаз, которые смотрели и записывали. Завтра это будет в интернете. Послезавтра везде.

Мне было плевать.

Впервые в жизни мне было плевать на то, что обо мне подумают, что скажут, что напишут.

Артему тоже, он даже не повернул головы. Будто их не существовало. Будто весь мир сузился до нас двоих, до этого сантиметра между нашими губами.

— Поняла?

Он повторил вопрос тише. Его голос был острым, как лезвие. Но его горячее тело говорило другое.

— Да.

Мое собственное «да» прозвучало не так, как должно было, не как согласие с его угрозой, а как что-то другое. Как приглашение. Как мольба.

Да. Да, я поняла. Да, я больше не сбегу. Да, можешь делать со мной что хочешь. Да. Да. Да.

Его глаза потемнели еще больше. Он услышал. Понял. Все понял.

Секунда. Одна секунда, когда он мог, когда мы оба могли, когда все могло измениться.

Его рука дернулась с крыши машины и потянулась ко мне, к моему лицу, к моим волосам, к моей шее...

А потом он отступил.

Отпустил.

Его руки опустились, тело отодвинулось, и между нами появилось пространство, тридцать сантиметров, полметра. Холодный ночной воздух хлынул туда, где только что было его тепло, ударил по моей разгоряченной коже, по губам, которые так и не получили того, чего хотели.

Я почувствовала себя голой. Брошенной. Обманутой.

Тело ныло от несбывшегося и пульсировало там, где он только что прижимался. Артем стоял в полуметре и тяжело дышал. Его руки были сжаты в кулаки, сбитые костяшки побелели. Он смотрел на меня все тем же темным голодным взглядом, но не двигался и не прикасался.

Тело помнило его тяжесть, губы помнили его дыхание... Тот почти поцелуй...

Почти.

Он открыл заднюю пассажирскую дверь.

— Садись.

Не просьба, а короткий приказ, не терпящий возражений. Голос человека, который привык командовать и ожидает подчинения.

Раньше я бы огрызнулась, раньше я бы сказала что-нибудь едкое и язвительное, напомнила бы, кто тут хозяйка, а кто обслуга, показала бы, что мне никто не указывает.

Но не сейчас. Не после этой ночи. Не после того, как он на меня смотрел.

Я просто села.

Нырнула в темное нутро машины и опустилась на заднее сиденье. Кожа была холодной, гладкой, знакомой. Запах папиной машины, запах дома, запах безопасности.

Я откинулась на спинку и закрыла глаза.

Мы ехали.

Я смотрела в окно, а не на Артема, потому что не могла сейчас на него смотреть. Не после того, что было у машины, не после того, как его тело прижималось к моему, как его дыхание обжигало мои губы, как что-то странное и горячее шевельнулось внутри.

Не сейчас.

Фонари проносились мимо. Оранжевые пятна света вспыхивали и гасли за окном, сливаясь в одну бесконечную полосу.

Я подняла руку и тронула губу.

Больно. Она распухла и была горячей под пальцами. Нижняя губа раздулась, и я чувствовала трещину в коже, корку засохшей крови. Язык нащупал ранку изнутри, там, где я прикусила щеку от удара.

Скула пульсировала тупой болью, и там тоже будет синяк. Я знала это. Чувствовала, как кровь собирается под кожей, как ткани отекают. Завтра лицо будет фиолетовым, желтым, зеленым.

Папа увидит и...

Папа.

Я отогнала эту мысль куда-то на задворки сознания и заперла на замок. Не сейчас. Потом. Потом буду думать о папе, о его реакции, о его глазах, когда он увидит мое лицо. Потом буду думать о том, как объяснять, врать и выкручиваться.

Не сейчас.

В машине повисло густое молчание. Только мягкое урчание двигателя, шорох шин по мокрому асфальту, редкие звуки снаружи: гудок машины, чей-то далекий крик, сирена скорой помощи.

Артем не включил музыку и не пытался заговорить, просто вел машину и смотрел на дорогу. Его уверенные руки лежали на руле, те самые руки, которые полчаса назад ломали людей, те самые пальцы, которые сжимали мою талию у машины.