Артем видел такие глаза.

В армии. У людей, которые готовы убивать, которые уже приняли решение и теперь просто ждут момента.

— Сюда, — рыкнул он и повел их по коридору, не оглядываясь.

Алиса шла рядом с Артемом и держалась за его локоть, потому что ноги все еще плохо слушались. Ее пальцы судорожно сжимали его руку.

Потом был маленький кабинет в конце коридора, дверь без таблички, комната для тех разговоров, которые не должны быть услышаны. Ермолов открыл дверь, пропустил их внутрь, вошел следом и закрыл за собой.

Повернулся к Артему:

— Докладывай.

Не «расскажи», не «объясни». Докладывай. Военное слово.

Артем докладывал. Коротко, по делу, как учили в армии. Факты, только факты.

— Снотворное в соке. Она подсыпала мне таблетки. Я проснулся через час, ее уже не было, машины тоже.

Ермолов слушал с неподвижным, как маска, лицом.

— Нашел через локатор на ее планшете. Клуб «Лабиринт», Садовая пятнадцать. Приехал на такси, вошел через главный вход. Охрану нейтрализовал.

«Нейтрализовал». Хорошее слово. Чистое, профессиональное. Не «избил до полусмерти». Нейтрализовал.

— Кто?

— Даниил Князев.

Имя повисло в воздухе, и что-то изменилось. Ермолов окаменел, каждая мышца в его теле напряглась и застыла. В его глазах мелькнули узнавание и ярость. Он знал это имя, знал, кто за ним стоит, знал, что оно означает.

— Приватная комната, — продолжал Артем ровным профессиональным голосом. — Когда я вошел...

Он не стал вдаваться в детали. Не нужно было. Ермолов понял, и по его лицу было видно, что понял все, каждую секунду того, что могло случиться. Он стоял неподвижно, руки по швам, плечи напряжены, только желваки ходили под кожей.

— Как ты ее нашел?

— Она сама позвонила.

Ермолов повернул голову и посмотрел на дочь.

В кресле сидела маленькая бледная Алиса с разбитым лицом и смотрела в пол, не поднимая взгляд.

— Вытащила его телефон, — продолжал Артем. — Пока он был... занят. Набрала мой номер. Успела сказать до того, как он выбил телефон из ее руки.

Ермолов смотрел на дочь долго и пристально, и в его глазах было что-то странное, смесь гордости и боли. Его девочка, которая не сдалась, которая боролась до конца.

Затем он отошел к окну. Стоял спиной к ним и смотрел на ночной город сквозь щели в жалюзи, а кулаки были сжаты. Костяшки побелели от напряжения, плечи поднялись, спина была прямой, как струна.

Он долго молчал. Артем ждал, стоя у двери, не двигался и не говорил, потому что знал, что сейчас не время для слов. Алиса так и сидела в кресле, глядя в пол. Не плакала, может, слезы кончились, а может, еще не начались.

Потом Ермолов обернулся и посмотрел на Артема.

— Ты принят.

Два слова.

— Испытательный срок окончен. Зарплата двойная. Контракт будет завтра.

Артем кивнул, и Ермолов перевел взгляд на дочь:

— Домой. Он отвезет. Завтра поговорим.

Алиса подняла голову впервые за все время, что они были в этом кабинете, и открыла рот, хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить. Может, обвинить Артема, себя или весь мир.

— Домой. Сейчас же. — Голос Ермолова не терпел возражений.

Алиса закрыла рот. Непроизнесенные слова, которые рвались наружу, остались внутри. Она встала с кресла, держась за подлокотник, и выпрямилась.

Пошла к выходу.

Артем двинулся за ней, открыл дверь, пропустил вперед и вышел следом.

За спиной Ермолов уже доставал телефон из кармана пиджака и набирал номер. Его тихий, но отчетливый голос донесся из кабинета в ночной тишине пустого офиса:

— Это я. Нужна информация. Срочно.

Дверь закрылась за ними. Артем и Алиса шли по коридору к лифту молча, бок о бок, и ее пальцы снова нашли его локоть и сжали.

Она не отпускала до самой машины.

Снова машина, снова дорога, только теперь домой.

Мы выехали из подземной парковки бизнес-центра и свернули на ночную улицу. За окном тянулся темный пустой город. Редкие машины, редкие прохожие.

Я смотрела в окно и не видела ничего.

Огни размывались и превращались в цветные пятна: желтые фонари, красные габариты, белые фары встречных машин, и все сливалось в одну бесконечную полосу света.

Или это слезы размывали картинку. Я не знала и не хотела знать.

Папа не кричал.

Не ругался, не размахивал руками, не грозил лишить карты, отобрать машину, посадить под домашний арест. Не говорил «я же предупреждал», «я же знал», «ты никогда меня не слушаешь».

Просто смотрел, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. В нем были ужас, ярость и разочарование. Он не сказал ни слова упрека, но все невысказанное было в его глазах и висело в воздухе между нами.

«Ты принят. Зарплата двойная».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка.

Артем притащил меня к папе как добычу, как трофей, как доказательство своей профессиональной пригодности и получил повышение.

А я? Холодное «завтра поговорим», которое означало, что сейчас отец слишком зол, чтобы разговаривать со мной.

Проиграла полностью, безоговорочно, по всем фронтам.

Я хотела избавиться от охранника и получила его же с двойным усердием за двойную зарплату. Теперь он точно никуда не денется.

А еще были фотки, о которых отец пока не знает.

К утру они будут везде: в сторис у всех, кого я знаю, в пабликах с миллионами подписчиков, в каналах, которые собирают сплетни о богатых детках. Комментарии я уже представляла.

«Дочку Ермолова вынесли из клуба на руках».

«Папик прислал горячего надзирателя, а она и рада».

«Смотрите, как он ее держит, там точно что-то есть».

«Небось сама напросилась, а теперь жертва».

Публичный полный необратимый позор.

Я хотела доказать, что не нуждаюсь в охране, что могу сама, что взрослая, самостоятельная, способная принимать решения, а доказала обратное. Что я глупая наивная девчонка, которая думала, что мир безопасен, что с ней ничего не случится, что все это папины страхи и преувеличения.

Оказалось — нет. Реальность была жесткой, страшной и беспощадной.

Мы подъезжали к дому.

Знакомая дорога, знакомые повороты. Коттеджный поселок за высоким забором, охрана на въезде, камеры на каждом столбе. Безопасность, которую я ненавидела. Безопасность, которая спасла бы меня, если бы я осталась здесь.

Ворота нашего дома бесшумно открылись, датчик считал номер машины, система опознала своих, и тяжелые кованые створки разъехались в стороны.

Машина покатила по подъездной дорожке.

Газоны по обе стороны были подстрижены до миллиметра. Клумбы с розами... Мамины розы, которые она посадила, когда я была маленькой, садовник высаживал новые каждую весну. Фонари вдоль дорожки бросали мягкий желтый свет.

Впереди стоял огромный белый дом с колоннами у входа. Все как и было несколько часов назад, когда я, торжествующая и счастливая, с адреналином в крови и смехом на губах, выезжала отсюда. Свободная.

«Спит. Крепко спит», — говорила я Катьке в трубку и смеялась.

Какая же я была дура.

Артем припарковался у крыльца и заглушил двигатель. Я не стала ждать, пока он выйдет, обойдет машину, откроет мне дверь, как джентльмен, охранник или человек, который теперь имеет надо мной какую-то странную необъяснимую власть.

Открыла дверь сама, вышла и пошла к дому, не оглядываясь, не говоря ни слова, не благодаря, хотя должна была, не прощаясь, хотя это было бы вежливо.

Просто шла.

Слышала его шаги за спиной, он вышел из машины, закрыл дверь и пошел следом на расстоянии метров пять, может, больше. Не пытался догнать или заговорить, просто шел тенью. Мой цербер.

Я вошла в дом и пересекла холл. Третий этаж, коридор, пустые ненужные гостевые комнаты…

Моя дверь в конце коридора, с табличкой «Алиса», которую я сама повесила, когда мне было двенадцать: глупая детская табличка с цветочками и бабочками. Я давно хотела ее снять, но все время забывала.