Он развесил футболки в огромном пустом шкафу, и они заняли примерно одну десятую пространства. Остальное зияло пустотой, как немой упрек.

Артем сел на кровать и провел ладонью по покрывалу — мягкое, шелковистое, дорогое. Матрас пружинил под его весом, идеально подстраиваясь под тело.

Он усмехнулся. После армейских коек и съемных комнат с продавленными диванами это казалось издевательством, как будто его специально поселили в роскоши, чтобы он понял разницу между собой и теми, кого охраняет.

Достал телефон, проверил сообщения.

Мама написала час назад. «Темочка, как ты? Устроился? Все хорошо?» И три сердечка в конце. Она всегда ставила сердечки, даже когда писала про счета за коммуналку или про очередной визит к врачу.

Артем набрал ответ: «Все нормально, мам. Устроился. Работаю. Позвоню вечером». Отправил, подумал секунду и добавил: «Люблю».

Потом открыл переписку с сестрой. Настя молчала уже два дня — значит, сессия. Она училась на третьем курсе медицинского, жила в общежитии на другом конце Москвы, стипендии не хватало ни на что, подрабатывать не успевала. Артем отправлял ей деньги каждый месяц, сколько мог, а теперь сможет больше.

Двести тысяч — это казалось нереальной суммой. На эти деньги можно было оплатить маме курс лечения в нормальной клинике, а не в районной поликлинике с очередями на три месяца вперед. Можно было снять Насте комнату поближе к институту, чтобы не тратила по два часа на дорогу. Можно было наконец-то начать жить, а не выживать от зарплаты до зарплаты.

Если, конечно, он продержится.

Артем убрал телефон и откинулся на подушки, глядя в потолок. Лепнина, люстра с хрустальными подвесками — даже потолок тут был дорогим.

Странный день.

Утром он ехал сюда, готовясь к скучной работе: стоять столбом у дверей, таскаться за избалованной девчонкой по магазинам, смотреть, как она тратит папины миллионы. Обычная охрана, обычная рутина. Ничего сложного.

А оказалось иначе.

Алиса Ермолова была не просто капризной принцессой, она была умной капризной принцессой. Со своими планами, своими схемами, своей маленькой войной против всех, кого отец приставлял ее охранять. Четыре человека за полгода — это не случайность, это результат.

И теперь она объявила войну ему.

Артем улыбнулся, глядя в потолок.

Посмотрим.

Телефон зазвонил, выдернув его из размышлений, и он глянул на экран. Ермолов.

— Да.

— Артем. — Голос был деловым, без предисловий. — Я уезжаю в область на совещание. Вернусь только утром.

— Понял.

— Алиса дома?

— Дома. У себя в комнате.

— Хорошо.

Короткая пауза. Артем слышал на заднем фоне шум машины, приглушенные голоса — Ермолов говорил откуда-то с дороги.

— Она наказана. После сегодняшнего... инцидента.

Значит, уже доложили. Интересно, кто. Охрана на периметре? Сама Алиса, в попытке выставить его виноватым? Или Ермолов в курсе всего, что происходит в его доме?

— Из дома не выпускать, — продолжил Ермолов. — Никаких клубов, никаких подруг, никаких поездок. Сидит дома до моего возвращения. Это понятно?

— Понятно.

— Прислуга на месте. Марина уйдет в десять, но на кухне все готово. Если проголодаешься, найдешь в холодильнике. Охрана на периметре работает круглосуточно, их номера у тебя есть.

— Есть.

Еще одна пауза, и Артем ждал.

— Справишься?

Вопрос прозвучал не как сомнение, скорее как проверка — последний тест перед тем, как оставить его один на один с проблемой по имени Алиса.

— Справлюсь.

— Ну, удачи тогда.

Короткие гудки. Ермолов отключился, не дожидаясь ответа. Занятой человек, важные дела, дочь подождет.

Артем убрал телефон и сел на кровати.

Намек был понятен. Папа уехал на всю ночь, дочка под домашним арестом, охранник на посту — первое серьезное испытание, проверка на прочность.

Алиса наверняка уже знала, что отец уехал, наверняка уже строила планы, наверняка уже придумывала, как выбраться из дома, как обойти охрану, как доказать, что новый цербер ничем не лучше предыдущих.

Ночь обещала быть непростой.

Артем встал и подошел к окну. Солнце садилось за деревьями, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, тени вытянулись по газону, а в саду включились фонари, и мягкий свет разлился по дорожкам.

Красиво тут. Тихо. Мирно.

Пока.

Я потратила на сборы два часа.

Сначала долгий горячий душ с паром и ароматным гелем, который пахнет жасмином и сандалом. Потом скраб для тела и увлажняющий крем. Потом маска для лица и двадцать минут лежания на кровати с закрытыми глазами и огуречными патчами под веками. Мой маленький ритуал перед выходом в свет.

Я сидела перед туалетным столиком в одном халате и смотрела на свое отражение. Зеркало в резной раме, подсветка по периметру, как в голливудских гримерках. На столике выстроилась армия баночек, тюбиков и флаконов: La Mer, Chanel, Dior, Tom Ford. Я брала их не глядя, по привычке.

Тональный крем лег тонким, почти незаметным слоем. Консилер под глаза, легкая матирующая пудра, румяна на скулы — едва-едва, чтобы подчеркнуть. Тени на веки я выбрала дымчатые, стрелки нарисовала тонкие и острые, как лезвия, а тушь нанесла в три слоя, чтобы ресницы касались бровей. Помаду взяла темно-красную, почти бордовую. Боевой раскрас.

Потом волосы: укладка феном, круглая щетка, термозащита. Легкие волны, как будто я только что встала с постели, но при этом провела там ночь с кем-то интересным. Небрежная сексуальность — этот образ я отработала до автоматизма.

Я открыла дверцы шкафа и долго стояла перед рядами платьев. Вечерние, коктейльные, повседневные. Шелк, бархат, кружево, атлас.

Мой взгляд остановился на том самом платье: черное, короткое, с открытой спиной и глубоким вырезом. Я надевала его раз пять, и каждый раз срывала комплименты. Идеальный выбор для сегодняшнего вечера.

Я сняла его с вешалки, прижала к себе и покрутилась перед зеркалом. Потом скинула халат и натянула платье на голое тело. Ткань скользнула по коже, обняла бедра, подчеркнула грудь.

К платью я выбрала черные лодочки Louboutin с красной подошвой на двенадцатисантиметровой шпильке — в них я была почти метр восемьдесят и могла смотреть на мужчин сверху вниз. Длинные серьги с черными бриллиантами, подарок папы на восемнадцатилетие. Браслет Cartier, тот самый, который застегивается на специальную отвертку — папа купил его маме, а после ее смерти отдал мне. Маленький черный клатч от Bottega Veneta, куда поместились телефон, карта и помада.

Я стояла перед зеркалом в полный рост и улыбалась своему отражению. Потрясающе. Сногсшибательно. Убийственно. Девочка, которая собирается оторваться.

Папа уехал. Я слышала, как он разговаривал с кем-то по телефону внизу, в холле, голосом деловым и резким — что-то про контракты, про сроки, про подрядчиков. Потом хлопнула входная дверь, зашуршали шины по гравию, мотор взревел и затих вдали.

Уехал на свое совещание, как обычно. Папа вечно уезжал на совещания, на переговоры, на встречи. Иногда мне казалось, что работа была его настоящей семьей, а я просто довеском. Ну и ладно. Значит, вечер свободен.

Этот новенький, конечно, будет путаться под ногами. Артем. Наглец с военной выправкой и взглядом, от которого хотелось то ли врезать ему, то ли... нет, просто врезать.

Но что он может сделать? Физически меня остановить, схватить за руки, запереть в комнате? Пусть попробует. Я подниму такой скандал, что соседи услышат, позвоню папе, в полицию, журналистам — и к утру этот солдафон вылетит отсюда с волчьим билетом.

Я в последний раз проверила макияж, поправила волосы и вышла из спальни.

Коридор тонул в мягком вечернем свете. Бра на стенах горели вполнакала, отбрасывая золотистые блики на картины и лепнину. Мои каблуки стучали по паркету, эхо разносилось по пустому дому. Я спустилась по парадной лестнице, придерживаясь за кованые перила, как будто на меня смотрели сотни глаз, как будто я выходила на красную дорожку.