Существо обернулось. Его глаза были как два маленьких солнца в тумане.

— Есть, — сказало оно. — Но ваши не выберут его.

— Какой?

— Не приходить.

И оно исчезло.

Колумб проснулся.

За решёткой окна занимался рассвет.

Армада возмездия отплыла в июле 1494 года.

Пятьдесят два корабля выстроились в гавани Кадиса — от огромных каракк до маленьких каравелл. Паруса — белые, с красными крестами — хлопали на ветру. Пять тысяч двести солдат стояли на палубах, сжимая оружие. Двести двадцать пушек смотрели в небо жерлами, отлитыми для дальних земель.

На берегу толпились тысячи провожающих. Женщины плакали, мужчины кричали напутствия, священники осеняли уходящих крестным знамением. Колокола всех церквей Кадиса звонили разом — оглушительно, торжественно.

Дон Хуан де Фонсека стоял на юте флагмана, глядя на берег. В руке он сжимал освящённый меч — личный дар папы Александра.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — произнёс он. — В поход.

Якоря поднялись. Паруса наполнились ветром. Армада медленно двинулась к выходу из гавани.

Колумб смотрел из окна камеры.

Его перевели сюда специально — чтобы видел. Чтобы понимал, что его слова ничего не изменили.

Паруса уходили к горизонту — один за другим, один за другим, — становясь всё меньше, пока не превратились в белые точки, а потом и вовсе не исчезли.

Не приходить, вспомнил он слова из сна.

Они не послушают.

Никогда не послушают.

Он закрыл глаза.

И стал ждать.

Ждать известий, которые придут — через месяцы, через годы. Известий о ещё одной армаде. И ещё одной. И ещё.

Пока кто-нибудь наконец не поймёт.

Или пока не останется никого, кто мог бы понять.

Пятьдесят два паруса на горизонте с алыми крестами на белом полотне, плыли словно стая ангелов, спускающаяся с небес на грешную землю.

Дон Хуан де Фонсека, епископ Бадахоса и адмирал Армады возмездия, стоял на корме флагмана «Санта-Глория» и смотрел на свой флот. Крупнейший со времён Реконкисты. Пять тысяч двести человек — ветераны, закалённые в десятилетней войне с маврами, бравшие Гранаду, резавшие неверных в горах Альпухарры. Двести пушек — бронзовых, начищенных до блеска. Тысячи мушкетов, арбалетов, пик, добрых толедских шпаг.

И благословение Папы, запечатанное в булле, которую Фонсека хранил в ларце у сердца.

Он был епископом. И адмиралом. Странное сочетание — но не для Испании, где церковь и меч всегда шли рука об руку, где архиепископы командовали армиями, а кардиналы вели в бой рыцарей.

— Ваше преосвященство. — Капитан «Санта-Глории» подошёл, стараясь не скрипеть сапогами по палубе. — Ветер попутный, устойчивый. При такой погоде — месяц до цели, может меньше.

— Хорошо. — Фонсека не обернулся. — Господь с нами.

— Аминь.

На нижней палубе, в душном полумраке, солдаты играли в кости.

Теснота была невыносимой. Сотни людей в пространстве, рассчитанном на десятки. Гамаки висели в три яруса, так близко, что человек внизу чувствовал дыхание того, кто спал над ним. Запах пота, прогорклой солонины, просмолённого дерева и мочи из переполненных отхожих мест сливался в одну густую, почти осязаемую вонь.

— Говорят, они огромные, — сказал молодой солдат, бросая кости. Безусый, с детскими ещё глазами. Первый поход. — Выше человека вдвое. Как великаны из сказок.

— Брехня. — Ветеран Гранады, со шрамом через всю щеку — память о мавританской сабле, — сплюнул на пол. — Я видел мавров в бою. Они тоже казались страшными — пока не получили доброй кастильской стали в брюхо. А потом — ничего. Кровь у них такая же красная.

— Но те, кто вернулся оттуда, говорят...

— Трусы. — Ветеран подобрал кости, подул на них, бросил. Выпало мало. Он выругался. — Четыреста человек драпанули от горстки зверей. Позор. Пятно на всю Испанию. Мы покажем им, как воюет настоящий испанец.

Молодой кивнул. Он хотел верить. Ему нужно было верить — иначе страх, который холодным комком сидел в животе, разрастётся и сожрёт его изнутри.

— А правда, что у них нет души? — спросил третий, совсем мальчишка лет шестнадцати, с цыплячьей шеей и перепуганными глазами. — Что они... пустые внутри?

— Святой отец сказал — нет. — Ветеран собрал свой выигрыш — три медных монетки. — Демоны не имеют души по определению. Они — порождения ада, принявшие облик зверей. Убивать их — не грех. Даже заслуга перед Господом.

— Тогда почему...

— Что — почему?

Мальчишка замялся, понимая, что ступает на опасную почву.

— Почему они убили восемьсот наших? Если они просто звери без души?

Тишина. Только скрип дерева и плеск волн за бортом.

Ветеран долго смотрел на него. Что-то промелькнуло в его глазах — то ли гнев, то ли сомнение, — но тут же исчезло.

— Потому что наши были не готовы, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, уверенно. — Не ждали нападения. Расслабились. Думали, что зверьё безобидное. Вот и поплатились. Мы — не расслабимся.

Он бросил кости снова.

Разговор был окончен. Но вопрос остался висеть в спёртом воздухе — невидимый, неудобный, как камень в сапоге.

В каюте командующего горели свечи — дюжина восковых свечей хорошего качества, не чета сальным огаркам, которыми обходились простые матросы.

Фонсека склонился над картами. Старыми, неточными — скорее догадки, чем настоящие карты. Береговая линия нарисована со слов тех, кто вернулся. Острова — там, где их, возможно, видели. Течения — как их представляли.

Колумб мог бы помочь. Он плавал туда дважды. Он знал эти воды.

Но Колумб сидел в камере в Барселоне и молчал. Предатель. Или безумец — что, в сущности, одно и то же. Он говорил, что эти твари разумны. Что у них города, машины, цивилизация. Что испанцы напали первыми.

Бред сумасшедшего.

Звери не строят городов. Демоны не имеют машин. А кто ударил первым — неважно. Они убили испанцев. Христиан. Подданных короны. Этого достаточно.

Стук в дверь — негромкий, почтительный.

— Войдите.

Отец Мигель, духовник экспедиции, сухой доминиканец с горящими глазами фанатика, вошёл и поклонился.

— Ваше преосвященство. Вечерняя месса через час. Всё готово.

— Я буду.

— И ещё... — священник замялся, перебирая чётки. — Среди солдат ходят... слухи.

— Какие слухи?

— О тех существах. Говорят, они неуязвимы. Что пули отскакивают от их шкуры. Что они видят в темноте, как кошки. Что они слышат мысли и знают, кто собирается напасть, ещё до того, как человек поднимет оружие.

Фонсека поморщился.

— Суеверия. Бабьи сказки.

— Да, ваше преосвященство. Разумеется. Но солдаты верят. Некоторые... некоторые боятся. Я слышал разговоры. Они говорят, что это проклятые земли, что нам не следовало возвращаться.

— Страх — это хорошо. — Фонсека поднялся из-за стола и подошёл к иллюминатору. За стеклом — только море, до самого горизонта. — Страх делает осторожным. Страх не даёт расслабиться. Но напомните им, отец Мигель: мы несём крест. Мы несём свет Христов. Против нас — тьма, порождения преисподней. А тьма всегда — всегда! — отступает перед светом.

Отец Мигель истово кивнул.

— Я передам, ваше преосвященство. Слово в слово.

Он вышел, бесшумно прикрыв дверь.

Фонсека вернулся к картам. Провёл пальцем по нарисованной береговой линии — там, где должен был находиться остров Рай-нел.

Тьма, думал он. Что бы там ни скрывалось — это тьма. И мы её рассеем. Огнём и сталью. Молитвой и мечом.

Педро де Гутьеррес — герой Испании, победитель демонов, гордость экспедиции — стоял на носу корабля и смотрел на запад.

Он не хотел плыть снова. Не хотел видеть тот берег, где белый песок стал бурым от крови. Не хотел слышать тот звук — рокот, похожий на далёкий гром, с которым падали люди. Один за другим. Один за другим.