Мы сделали это, понял он. Мы первые. А они... они могли отомстить. Могли убить всех нас. Но не стали.

Почему?

Он не знал.

Но впервые за много месяцев — он почувствовал что-то, похожее на стыд.

— Вёсла, — сказал капитан. — У нас есть вёсла. И шлюпки.

Фонсека кивнул.

— Сколько?

— На каждом корабле — две-три шлюпки. Может, сто пятьдесят на весь флот.

— Этого хватит, чтобы буксировать?

Капитан покачал головой.

— Нет, ваше преосвященство. Буксировать — нет. Но если связать корабли вместе... использовать течение... может, мы сможем дрейфовать на восток.

— Сколько времени?

— Долго. Несколько месяцев. Если повезёт с ветрами.

— А если не повезёт?

Капитан не ответил.

Фонсека посмотрел на восток. Туда, где была Испания. Дом. Безопасность.

Месяцы дрейфа. Без мачт. Без парусов. С истощающимися припасами.

Многие не доплывут. Никто не доплывет.

— Начинайте, — сказал он. — Связывайте корабли. Используйте всё, что можно.

Он повернулся к кресту на груди.

Господь, подумал он, за что?

Ответа не было.

Грош-Ургат вёл катер на запад.

За кормой — пятьдесят два корабля. Пять тысяч khono. Живых.

Он выполнил приказ. Минимум жертв. Только обездвижить.

Это было... легко. Слишком легко. Их оружие примитивное, медленное и неточное. Их корабли неповоротливые. Их тактика — бесполезная.

Дети, подумал он. Лис-Зелара права. Глупые, опасные дети.

На Рай-нел — он убивал детей. В ярости. В безумии kesh-qorr.

Сегодня он мог бы убить снова. Мог бы пройти вдоль палуб. Расстрелять каждого.

Но не стал.

Это не было приказом. Это был выбор.

Мы — не они, подумал он. Мы можем быть лучше.

Вкус крови во рту почти исчез.

К вечеру корабли связали вместе.

Длинная цепь из пятьдесяти двух судов, соединённые канатами. Шлюпки впереди — гребли, задавая направление. Остальные — дрейфовали.

Медленно. Очень медленно.

Фонсека стоял на корме и смотрел на запад.

Там, за горизонтом — земля демонов. Земля, которую он должен был покорить.

Демоны, подумал он. Они не демоны.

Он видел их оружие. Их корабли. Их точность.

Это не магия. Не колдовство. Это — знание. Умение. Технология.

Они умнее нас, понял он. Сильнее. Быстрее. И они... пощадили нас.

Почему?

Он не знал.

Но одно понял точно: это не враги, которых можно победить. Не демоны, которых можно изгнать.

Это — что-то другое.

Что-то, чего Испания ещё не встречала.

Ночью Педро не спал.

Лежал на палубе, смотрел на звёзды.

Вокруг — храп, стоны, шёпот молитв. Тысячи людей — живых, но сломленных.

Мы проиграли, думал он. Полностью. Безоговорочно.

Пятьдесят два корабля. Двести пушек. Пять тысяч солдат.

Против четырёх лодок.

Четырёх.

И они — не потеряли никого. Ни одного.

Это невозможно, думал он. Невозможно.

Но это было. Он видел.

И он понял — наконец понял — что те существа на Рай-нел... они сдерживались. Они могли бы уничтожить экспедицию за минуты. Вместо этого — позволили уплыть.

Почему?

Он не знал. Но одно понял: они — не звери. Не демоны.

Они — что-то большее.

И Испания... Испания сделала страшную ошибку.

Грош-Ургат вернулся на базу к полудню.

Торр-Тагош ждал на причале.

— Доклад, — сказал он, когда Грош-Ургат сошёл на берег.

— Пятьдесят две цели обездвижены. Мачты уничтожены. По палубам не стреляли. Наших потерь — нет. Расход боеприпасов — двенадцать процентов.

Торр-Тагош кивнул.

— Совет доволен.

— Они вернутся?

Пауза.

— Лис-Зелара думает — нет. Не скоро. Это... — он поискал слово, — ...урок. Они поймут.

— Что поймут?

— Что нас нельзя победить. — Торр-Тагош посмотрел на него. — И что мы — не хотим их убивать.

Грош-Ургат молчал.

Не хотим, подумал он. Но можем. И они это знают.

— Иди отдыхай, — сказал Торр-Тагош. — Ты заслужил.

Грош-Ургат кивнул и пошёл к казармам.

За его спиной шумел океан. Где-то там, в океане плывут пятьдесят два корабля и пять тысяч khono. Дрейфуют на восток.

Пусть плывут, подумал он. Пусть расскажут своим. Что мы — не демоны. Что мы — можем быть милосердны.

Может, тогда — не придут снова.

Он знал — придут. Рано или поздно.

Но может быть, не так скоро. И не с мечами.

Может.

К концу первой недели умерли первые.

Раненые, те, чьи раны загноились. Больные, те, кто был слаб ещё до боя.

Их хоронили в море. Без гробов — досок были нужны на ремонт. Просто — тела за борт. Молитва. Всплеск.

Фонсека читал отходные. Каждый день — новые имена.

Сто двадцать три, думал он. Было сто двадцать три. Теперь — больше. И будет ещё больше.

Фонсека каждое утро выходил на палубу и считал корабли — все пятьдесят два, сбившиеся в неровную кучу посреди океана, с торчащими обломками мачт, похожими на сломанные пальцы мертвеца. Ни один не мог двигаться самостоятельно. Течение медленно несло их на восток, но этого было недостаточно — две мили в день, иногда три, когда ветер подталкивал изуродованные корпуса в нужном направлении.

До Испании оставалось три тысячи миль. При такой скорости — больше тысячи дней пути. Почти три года.

Никто не говорил об этом вслух, но каждый капитан умел считать.

На третий день старый морской волк с «Сан-Мигеля» — седой, с лицом, изрезанным морщинами от соли и солнца — пришёл к Фонсеке с предложением. Их оружие било в основание мачт, объяснял он, разнося дерево в щепки, но на некоторых кораблях обломки оказались достаточно длинными. Если связать их вместе, сколотить, укрепить растяжками — получится не мачта, конечно, жалкий огрызок, но способный держать хоть какой-то парус.

Плотники работали день и ночь. Стук молотков и визг пил разносились над флотом, смешиваясь со стонами раненых и бормотанием молитв. На «Санта-Глории» первыми подняли обломок грот-мачты — пять метров вместо прежних двадцати — и натянули на него сшитое из кусков полотнище, больше похожее на нищенское рубище, чем на парус.

Корабль дёрнулся и пошёл. Медленно, неуверенно, но пошёл.

Два узла вместо прежних восьми. Четверть скорости. Но это означало, что вместо тысячи дней им потребуется сто — если повезёт с ветром, если не случится шторма, если хватит припасов.

К концу второй недели одиннадцать кораблей обрели способность двигаться самостоятельно. Остальные пришлось взять на буксир — длинные связки по четыре-пять судов, соединённые канатами, которые натягивались и скрипели при каждом порыве ветра. Флот полз на восток со скоростью пешехода, оставляя за собой след из обломков.

Вода стала первой проблемой.

На исходе третьей недели Фонсека приказал урезать рационы вдвое — одна кружка в день на человека. Люди облизывали утреннюю росу с палубных досок, подставляли лица редким дождям, а некоторые, отчаявшись, черпали морскую воду и пили её тайком, не зная или не желая знать, что это означает верную смерть.

Тех, кто пил морскую воду, было легко узнать уже на второй день. Их губы трескались, глаза мутнели, а к вечеру начинались судороги. Они кричали от жажды, и умирали, скрючившись на палубе, с почерневшими языками и безумием в глазах.

К концу четвёртой недели запасы воды сократились до пятидневных, и Фонсека уже готовился объявить о новом сокращении рационов — до трети кружки, что означало бы медленную смерть для всех, — когда небо почернело и разразился ливень.

Люди стояли на палубах с раскрытыми ртами, ловя капли, как умирающие от жажды звери у водопоя. Они плакали, смеялись, обнимались, подставляли под струи воды каждую бочку, каждый горшок, каждую миску. Дождь лил три часа, и когда он закончился, запасов хватило ещё на месяц.