Он не пошевелился.

— Он ел сегодня? — спросил Торр-Тагош, входя в комнату.

— Немного. Утром.

Торр-Тагош опустился на пол рядом с детёнышем. Огромный корраг и крошечный циррек. Контраст был бы почти комичным — если бы в этом доме ещё умели смеяться.

— Цекр-гри, — сказал он тихо. — Ты в безопасности. Здесь тебя никто не обидит. Никогда.

Детёныш не повернулся. Даже ухом не дрогнул.

— Я знаю, что ты видел. — Торр-Тагош сглотнул. — Я видел то же самое. И я... я убил тех, кто это сделал. Всех, до кого смог дотянуться. Когтями, зубами — всех.

Молчание. Волны за окном шептали что-то своё, равнодушное.

— Это не вернёт твою мать. Не вернёт сестру. Но они... они отомщены. Если это хоть что-то значит.

Тселк-гри повернул голову. Медленно. Впервые за неделю посмотрел на кого-то.

Его глаза были пустыми. Старыми. Глаза существа, которое видело такое, чего видеть не должен никто. И уж тем более — ребёнок.

Потом он отвернулся обратно к морю.

Торр-Тагош остался сидеть рядом. Молча. Иногда молчание — это всё, что можно предложить. Единственный дар, который ещё что-то значит.

Через месяц комиссия представила первый отчёт.

Сухие строки на официальной бумаге — но за каждой стояли часы споров, бессонные ночи, страх и надежда:

«Khono вернутся. Это неизбежно. Их культура не допускает поражения без ответа. Они пошлют армию — больше, чем в прошлый раз. Цель — месть и подчинение.»

«Рекомендации: усиление береговой обороны. Перехват на дальних подступах. Цель — не допустить высадки. Минимизировать жертвы с обеих сторон.»

«Долгосрочная стратегия: сдерживание. Показать, что мы сильнее — но не уничтожать. Дать им время понять. Время измениться. Время вырасти.»

«Это займёт поколения. Возможно — века. Но альтернатива — геноцид. Их или наш.»

«Мы выбираем терпение.»

Совет принял отчёт единогласно. Без споров, без возражений. Впервые за столетия — полное согласие.

Потому что другого пути не было.

Грош-Ургат вернулся на службу через две недели.

Новое назначение — командир патрульного катера «Тселк-кеш-ан». «Молодой охотник». Экипаж — восемь коррагов, двое нарелов. Вооружение — автоматические пушки, способные разнести деревянный корабль за считанные минуты.

Первый выход — патрулирование восточных вод. Там, откуда придут khono.

Грош-Ургат стоял на мостике, положив руку на рукоять орудия, и смотрел на горизонт.

Пустой. Спокойный. Обманчиво мирный.

Они придут, думал он. Рано или поздно — обязательно придут. С огнём и сталью, с жаждой крови, с непониманием в глазах.

И я буду готов.

Kharn-rensh во рту — тот самый кровяной привкус, который преследовал его с Рай-нела — почти исчез. Время лечит. Даже такое.

Но память — память останется навсегда. И это правильно.

Некоторые вещи нельзя забывать.

На Рай-нел поставили памятник.

Простой камень — серый гранит с материка, отполированный волнами. Пятнадцать имён, вырезанных глубоко, чтобы время не стёрло. И одна фраза внизу:

«Na-oth-zeng. Shrel-kesh-oth.»

«Не забыты. Покой охотникам.»

Деревню восстановили. Те, кто прятался в джунглях — вернулись. Не все. Некоторые уехали на материк, туда, где стены прочнее и море — дальше. Слишком много памяти осталось здесь. Слишком много крови впиталось в землю.

Но остров жил. Цирреки снова выходили на берег ловить рыбу. Нарелы снова охотились в джунглях. Дети снова играли — осторожнее, чем раньше, оглядываясь на горизонт, но всё же играли.

Жизнь продолжалась.

Потому что жизнь всегда продолжается.

Даже когда всё, что остаётся — это пепел.

Кадис, март 1494 года.

Три корабля вошли в гавань на рассвете, когда солнце ещё только красило воду в цвет старой меди.

Люди на пристани сначала не поняли. Семнадцать кораблей уходило — три вернулось. «Мария Галанте», «Сан-Хуан», «Ла-Нинья» — израненные, с рваными парусами, с бортами, покрытыми солью и грязью. Остальные... где остальные четырнадцать?

Потом увидели тех, кто сходил на берег.

Оборванные. Истощённые. С глазами, в которых застыло что-то, чему нет названия. Они двигались как сомнамбулы — медленно, неуверенно, вздрагивая от каждого резкого звука.

И так мало их было. Так страшно, непоправимо мало.

Колумб стоял на причале и смотрел, как выгружают раненых.

Месяц пути. Месяц в открытом океане с людьми, которые боялись закрыть глаза. Которые просыпались с криком посреди ночи. Которые часами вглядывались в горизонт, ожидая с ужасом и странной обречённостью появления полосатых теней, которые придут и довершат начатое.

Тени не пришли.

Море было пустым. Безразличным. Словно ничего не случилось. Словно восемьсот человек не превратились в кровавое месиво за одиннадцать минут на далёком берегу.

Но Колумб помнил. И каждый из четырёхсот выживших — помнил.

Новость разлетелась как чума.

К полудню весь Кадис гудел, как растревоженный улей. К вечеру — вся Андалусия. К утру следующего дня гонцы на загнанных лошадях уже мчались в Барселону, где ждали монархи, ещё не знавшие, какую весть им везут.

Экспедиция уничтожена. Тысяча двести человек — цвет испанского воинства, ветераны, закалённые в боях с маврами — погибли. Вернулись четыреста. Остальные восемьсот остались там, за океаном. Их тела... о телах лучше не думать.

Демоны, шептали на рынках и площадях. Демоны с той земли. Огромные, полосатые, как тигры из восточных сказок. С когтями длиной в локоть. Они рвали людей как тряпичных кукол. Как волки рвут ягнят.

Отец Бернардо Буэль проповедовал на главной площади Кадиса.

Его правая нога была перевязана — пуля прошла навылет, раздробив кость. Он хромал, опираясь на посох, но стоял. Божье провидение, говорил он. Господь сохранил его, грешного, чтобы нести свидетельство. Чтобы христианский мир узнал правду.

— Я видел их! — Его голос, натренированный годами проповедей, разносился над толпой как набат. — Своими глазами видел порождения преисподней! Огромные звери, ходящие на задних лапах подобно людям — но не люди! С клыками длиной в палец! С когтями острее толедской стали! С глазами жёлтыми, как сера, которой горит геенна огненная!

Толпа слушала, затаив дыхание. Сотни людей — моряки, портовые грузчики, торговцы, рыбаки с жёнами и детьми, нищие и дворяне — все стояли плечом к плечу, объединённые ужасом.

— Они убивали без жалости! Без страха Божьего! Наши мушкеты, наши добрые христианские шпаги — ничто против их дьявольской мощи! Они двигались быстрее, чем глаз успевает заметить! Они разрывали людей голыми руками — одного за другим, одного за другим!

Женщина в первом ряду лишилась чувств. Кто-то перекрестился, кто-то зарыдал в голос.

— Это земля дьявола! — Буэль воздел руки к небу, и его посох упал на камни с гулким стуком. — Господь предупреждал нас! Священное Писание говорит: не входи туда, где правит сатана! Но мы, грешные, не послушали — и вот она, кара Господня!

Он обвёл толпу горящим взглядом.

— Но Господь милостив к чадам своим! Он сохранил нас — тех, кто выжил, — чтобы мы принесли весть! Чтобы Испания знала! Чтобы весь христианский мир знал — там, за океаном, за краем известного мира, живут слуги сатаны! Они ждут! Они точат когти!

Толпа взревела — не от страха уже, а от гнева.

— Крестовый поход! — закричал кто-то.

— Смерть демонам! — подхватили другие.

Буэль улыбнулся.

Колумб слушал из окна таверны, сжимая в руке кружку с вином, к которому не притронулся.

Он хотел выйти. Хотел подняться на те же ступени, с которых проповедовал Буэль, и сказать правду. Сказать: это не демоны. Это разумные существа — возможно, более разумные, чем мы. У них города с освещёнными улицами. Корабли, которые движутся без вёсел и парусов. Машины, которые летают по воздуху как птицы. Они не напали первыми. Это мы напали. Мы убили их безоружных. Мы сняли шкуры с их детей.