— Индийские, наверное. Или китайские. Эти азиаты умеют делать красивые вещи.

— Но он же говорит — кошки. Огромные. Разговаривают.

Второй солдат рассмеялся.

— Мой дед говорил, что видел русалку. А дядя клялся, что встретил единорога. Люди много чего видят, когда долго в море. Солнце, жара, плохая вода... — Он постучал себя по голове. — Поплывём, сами увидим. Небось, обычные дикари. Голые, с копьями. Как на Канарах.

— А если правда кошки?

— Тогда привезём шкуры! — Он хлопнул товарища по плечу. — Представь — шуба из говорящей кошки! Королева озолотит!

Оба захохотали.

Францисканец нашёл его у фонтана.

Отец Бернардо Буэль — глава религиозной миссии. Худой, седой, с горящими глазами фанатика. Колумб знал таких — видел в Гранаде, после падения. Люди, для которых вера была не утешением, а оружием.

— Адмирал. Могу я поговорить с вами?

— Конечно, отец.

Буэль сел рядом. Его руки перебирали чётки.

— Вы сомневаетесь, — сказал он. Это не был вопрос.

Колумб помолчал.

— Я видел их, отец. Я говорил с ними.

— И?

— И я не знаю, что они такое. Не знаю, есть ли у них душа. Не знаю, можно ли их обратить.

Буэль кивнул.

— Честность — добродетель. Но позвольте спросить: вы верите, что Бог создал всё сущее?

— Да.

— Тогда Он создал и этих... существ. Для какой-то цели. Наша задача — понять эту цель.

— А если цель не в том, чтобы мы их обратили? — Колумб посмотрел на священника. — Если они — испытание? Или предупреждение?

— Предупреждение о чём?

— О том, что мы не одни. О том, что мы не вершина творения. — Колумб вздохнул. — Кардинал Мендоса сказал мне: «Может быть, Бог больше, чем мы думали.»

Буэль нахмурился.

— Кардинал Мендоса — мудрый человек. Но в этом он ошибается. Бог не меняется. Меняется наше понимание Его замысла. — Он встал. — Адмирал, я не знаю, что мы найдём за океаном. Но я знаю одно: если эти существа разумны — они могут принять Христа. Если они отвергнут Его — значит, они враги Божьи. Третьего не дано.

— А если они просто... другие? Не враги, не друзья. Просто — другие.

Буэль покачал головой.

— В делах веры нет «просто других», адмирал. Есть овцы и козлища. Праведники и грешники. Мы узнаём, кто есть кто.

Он ушёл, оставив Колумба наедине с фонтаном и сомнениями.

В ночь перед отплытием Колумб не спал.

Он сидел в своей каюте на «Марии Галанте» — флагмане экспедиции — и перечитывал записи. Всё, что он помнил о шаррен. Каждую деталь, каждое слово.

Триста пятьдесят тысяч. Население одного города. Небольшого города.

Shteng-Koran. Закон Океанов. Две тысячи лет изоляции. Две тысячи лет, пока они наблюдали за людьми и решали не вмешиваться.

«Vos tornatis kun nilitarius. Kun gentivus kui volent terran.»

Вы вернётесь с военными. С людьми, которые захотят землю.

Он закрыл блокнот.

За стеной слышались голоса — матросы готовили корабль. Смех, песни, бряцание оружия. Они были счастливы. Они верили, что плывут к славе.

А я? — подумал Колумб. Во что верю я?

Он верил, что Охеда ошибается. Что солдаты ошибаются. Что Фонсека и Буэль ошибаются.

Но он также знал, что не сможет их остановить.

Он открыл другой блокнот — чистый — и начал писать.

«Если вы читаете это, значит, я не вернулся. Знайте: они не враги. Они не дикари. Они просто другие. И они намного, намного сильнее нас.»

«Не повторяйте наших ошибок.»

Он запечатал письмо и спрятал в сундук.

Завтра они отплывают.

Двадцать пятого сентября 1493 года семнадцать кораблей вышли из гавани Кадиса.

Толпы на берегу махали платками. Колокола звонили. Священники пели псалмы.

Колумб стоял на корме флагмана и смотрел, как Испания исчезает за горизонтом. Рядом стоял Охеда — молодой, уверенный, с рукой на шпаге.

— Прекрасный день, адмирал, — сказал он. — Ветер попутный. Знак Божий.

— Возможно, — ответил Колумб.

— Вы всё ещё сомневаетесь?

— Да.

— Почему?

Колумб долго молчал. Потом сказал:

— Потому что я помню их глаза. Они смотрели на нас... не со страхом. Не с ненавистью. С чем-то другим.

— С чем?

— С жалостью.

Охеда нахмурился.

— Жалостью? Дикари жалели нас?

— Они не дикари. — Колумб повернулся к капитану. — И да. Они нас жалели. Потому что знали, что мы вернёмся. И знали, что мы будем делать.

— И что же мы будем делать?

— То, что всегда делаем. — Колумб отвернулся к морю. — Требовать. Угрожать. Воевать.

— Это называется «устанавливать порядок», адмирал.

— Нет, капитан. Это называется «повторять ошибки».

Охеда открыл рот, чтобы возразить, но Колумб уже ушёл в каюту.

Ноябрь 1493 года.

Тридцать семь дней в море.

Колумб стоял на носу «Марии Галанте» и смотрел на землю. Не ту землю, которую он искал — штормы и течения увели флот к югу, прочь от знакомого побережья Sharrenos. Вместо портовых башен Zharn-Nel-Os перед ним лежал остров. Большой, зелёный, гористый, опоясанный белой полосой пляжей.

— Это не материк, — сказал Хуан де ла Коса, вставший рядом. — Слишком маленький.

— Но это их земля. — Колумб указал на берег. — Смотри.

Среди зелени виднелись строения. Небольшие, одноэтажные, но явно рукотворные. Дороги. Причал с несколькими лодками.

Охеда подошёл, щурясь на солнце. Ветер трепал перо на его шляпе.

— Деревня?

— Похоже на то.

— Отлично. — Охеда улыбнулся той улыбкой, которую Колумб уже научился ненавидеть. — Начнём с малого. Установим контакт, покажем флаг, объясним, кто здесь хозяин.

Колумб промолчал. Объяснять что-либо Охеде было бесполезно.

Шлюпки спустили на воду под лязг оружия и окрики офицеров.

Охеда лично возглавил высадку — пятьдесят солдат в кирасах, мушкеты заряжены, шпаги наготове. Колумб настоял, чтобы его взяли.

Пляж встретил их пустотой. Белый песок, шелест волн, крики незнакомых птиц. Но Колумб видел движение среди деревьев — быстрое, осторожное. Блеск глаз в тени листвы.

Охеда построил солдат в линию. Выхватил шпагу, поднял над головой — солнце вспыхнуло на полированной стали.

— Именем Их Католических Величеств Фердинанда и Изабеллы! — крикнул он так, чтобы слышали в зарослях. — Мы объявляем эту землю владением короны Испании!

Тишина. Только шум прибоя и шорох пальмовых листьев.

— Выходите! — Охеда махнул шпагой в сторону деревьев. — Мы знаем, что вы там!

Движение в зарослях. Шелест раздвигаемых ветвей. И — фигура.

Маленькая. Серебристо-серая. С огромными янтарными глазами и острыми ушами, увенчанными кисточками.

Циррек. Точнее, цирра. Самка.

Она вышла на пляж медленно, без страха — с тем же спокойным любопытством, с каким учёный разглядывает редкое насекомое. За ней появились ещё двое цирреков и один нарел — крупнее, с золотистой шкурой в тёмных розетках.

Они смотрели на шеренгу вооружённых людей так, словно видели представление бродячих актёров.

— Khono, — сказала первая цирра на плохой латыни. Её голос был высоким, мелодичным. — Люди. Здесь. — Она показала на пляж, на корабли, покачивающиеся на рейде. — Перемены приходят.

Она сказала это на латыни. С шарренским акцентом, но с той же лёгкостью, с какой Колумб говорил на родном генуэзском.

— Ты говоришь...

— На вашем языке? Да. — Цирра улыбнулась, обнажив острые белые зубы. — Не все здесь знают латынь. Я — знаю. Я изучала людей. Давно. Это было моё... — она поискала слово, — ...увлечение.

Колумб выступил вперёд, подняв руки — жест мира, который, он надеялся, был понятен.

— Приветствую, — начал он говорить. — Мы пришли с миром. Мы...

— Адмирал! — Охеда схватил его за плечо, дёрнул назад. — Что вы делаете?