— Не всё, — возразила Сайра. — Kolunvus записывает. Он пытается понять. Он задаёт вопросы.

— Вопросы — это хорошо, — согласилась нарла. — Но что он делает с ответами?

Сайра замялась.

— Он... записывает.

— Записывает — и анализирует? Или записывает — и думает «колдовство»?

— Не знаю.

Торекнел поднял руку.

— Интересное наблюдение. Их священник — Диего — провёл час, молясь перед зеркалом. Он сказал, что видит свою душу.

— Зеркало? — Рахар нахмурился. — Он не видел зеркал раньше?

— Видел. Но не такого качества. Наши зеркала... — Торекнел развёл руками, — ...слишком хорошие для них. Они видят себя яснее, чем когда-либо. И это пугает.

Корат, молчавшая всё совещание, вдруг заговорила:

— Они как котята.

Все посмотрели на неё.

— Объясни, — попросил Гроштел.

— Котята, которые впервые вышли из норы. Всё новое. Всё пугает. Всё интересно. Они не глупые — они просто... маленькие. Ещё не выросли.

Долгое молчание.

— Это... неплохая метафора, — сказала нарла наконец. — Вопрос в том: способны ли они вырасти? Или их культурная программа слишком сильна?

— Kolunvus способен, — уверенно сказала Сайра. — Я видела его глаза. Он хочет понять. Не верить, а понять.

— Один из девяноста, — заметил Гроштел. — Это немного.

— Но это начало.

Ночью Колумб не спал.

Он сидел у окна, глядя на город. Тысячи огней горели в темноте — белые, ровные, не мерцающие, как свечи. Улицы были освещены так ярко, что можно было читать.

Они опережают нас, думал он. На века. На тысячелетия.

Он вспомнил мастерские в порту. Станки, искры, металл. Корабли без парусов. Вода, текущая по трубам. Свет без огня.

И они знали о нас. Всё это время — знали. И не приходили.

Почему?

Он вспомнил слова Сайры: «Lex oceani. Non tangere honines.» Закон океана. Не трогать людей.

Они считали нас... кем? Дикарями? Детьми? Животными?

Он посмотрел на свои руки. На мозоли от канатов, на шрамы от старых ран. Руки моряка. Руки исследователя.

Мы пересекли океан, подумал он. На деревянных кораблях, с парусами и вёслами, с компасом и звёздами. Мы нашли их.

Это что-то значило. Должно было значить.

Он открыл блокнот и начал писать. Не наблюдения — письмо. Королю и королеве. О том, что он нашёл. О том, что это значит.

«Ваши Величества, — писал он, — я обнаружил не путь в Индию. Я обнаружил нечто большее. Нечто, что изменит мир...»

Церемонию дарения устроили в малом зале Gron-Tarsh-Kel.

Колумб настоял. Он провёл полночи, отбирая лучшие образцы из трюмов каравелл, и теперь стоял перед длинным столом, за которым сидели пятеро чиновников — те же, что принимали их в первый день. Рядом — Сайра, готовая переводить. За спиной — падре Диего и Хуан де ла Коса, несущие корзины и ящики.

— Дары, — начал Колумб торжественно. — Для ваших правителей. От королевы Изабеллы и короля Фердинанда Испании.

Сайра перевела. Старший нарел за столом — тот самый, с серебристой шерстью — наклонил голову.

— У нас нет... reges-sha, — ответила она Колумбу. — Нет королей. Но... они принимают. От имени города.

Колумб кивнул и сделал знак Хуану.

Первым на стол легли стеклянные бусы.

Нитки разноцветного стекла — красного, синего, зелёного — блестели в свете ламп. Колумб ожидал восхищённых возгласов. В конце концов, туземцы Канарских островов отдавали за такие бусы золото и рабов.

Старший нарел взял одну нитку. Повертел в пальцах. Посмотрел на свет.

— Стекло, — сказал он.

— Да, — подтвердил Колумб через Сайру. — Венецианское стекло. Лучшее.

Нарел передал бусы корре рядом — той самой, со шрамом. Она понюхала их, пожала плечами и положила обратно.

Торекнел наклонился к Сайре и что-то прошептал. Она перевела для остальных шаррен, и по залу прошёл тихий шелест — то ли смех, то ли недоумение.

— Что? — спросил Колумб. — Что они говорят?

Сайра замялась.

— Они говорят... это для детёнышей, наверное. — Она быстро добавила: — Но благодарны! Спасибо!

Колумб сглотнул. Он выложил на стол латунные колокольчики.

Маленькие, блестящие, с приятным звоном. Он встряхнул один — мелодичный перезвон разнёсся по залу.

Реакция была неожиданной.

Торекнел, до этого сидевший с планшетом, вдруг вытянул шею. Его уши развернулись к звуку. Хвост начал подёргиваться.

— Ke! — выдохнул он. — Что это?!

Колумб растерялся. Он протянул колокольчик цирреку.

То, что произошло дальше, он запомнил надолго.

Торекнел схватил колокольчик и начал трясти его — сначала медленно, потом быстрее. Звон заполнил зал. Глаза циррека расширились, зрачки превратились в чёрные блюдца. Он издал странный звук — что-то среднее между мурлыканьем и чириканьем — и принялся подбрасывать колокольчик, ловя его в воздухе.

Корра за столом фыркнула. Старший нарел прикрыл глаза лапой.

— Торек! — окликнула его Сайра. — Торекнел! Shteng-gronk-ir!

Циррек замер. Посмотрел на колокольчик в своей руке. На чиновников. На людей.

— А, — сказал он, явно смущённый. Положил колокольчик на стол. Его уши прижались. — Интересный... объект.

Сайра повернулась к Колумбу.

— Цирреки любят звенящие вещи. Это инстинкт.

Колумб кивнул, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

Следующими были зеркальца.

Маленькие, в латунных оправах — лучшее, что можно было купить в Севилье. Колумб протянул одно старшему нарелу.

Тот посмотрел в него. Нахмурился. Повернул к свету.

— Оно не чёткое, — перевела Сайра. Нарел указал на стену, где висело большое зеркало в простой раме. — Наши лучше.

Колумб посмотрел на зеркало на стене. Идеальное отражение. Ни единого искажения.

— Да, — согласился он тихо. — Вижу.

Красные шапки вызвали искреннее недоумение.

— Для головы? — перевела Сайра вопрос одного из нарелов, вертящего шапку в руках.

— Да. От холода.

Нарел посмотрел на свою густую шерсть. Потом на голову Колумба. Что-то щёлкнуло в его глазах.

— А! Вы не имеете шерсти! — перевела Сайра. Нарел кивнул с пониманием. — Тогда это имеет смысл. Для вас. Не для нас.

Ткани немного разрядили обстановку.

Когда Колумб развернул отрез шёлка — настоящего китайского шёлка, купленного за немалые деньги — реакция изменилась.

Старший нарел протянул руку и осторожно коснулся ткани. Его пальцы — с убранными когтями — прошлись по поверхности.

— Как сделано? — прошептал он через Сайру.

— Шёлк. Из Китая. Черви делают.

Нарел поднял бровь.

— Черви?

— Да. Черви делают нити. Люди ткут, — объяснил Колумб.

Нарел передал ткань корре. Та тоже потрогала, принюхалась.

— Ручная работа, — перевела Сайра. Голос корры звучал иначе — с уважением. — Не машина. Руки.

— Это ценно? — спросил Колумб.

— Ценно, — кивнула Сайра. — Ручная работа у нас редкость. Искусство.

Колумб выложил остальные ткани — шерсть, лён, даже кусок грубого полотна. Шаррен изучали каждый образец, трогали, обсуждали между собой.

— Необычная текстура, — переводила Сайра обрывки.

— Цвета интересные...

Потом Колумб достал вино.

Небольшой бочонок лучшего красного вина из Ла-Манчи. Он налил немного в чашу и протянул старшему нарелу.

— Вино. Для дружбы.

Нарел взял чашу. Поднёс к носу.

И отшатнулся.

— Shork-rensh! — выдохнул он, морщась. — Плохой запах!

Чаша перешла к корре. Та понюхала — и её морда исказилась в гримасе отвращения.

— Пахнет гнилой едой, — процедила она.

Сайра осторожно взяла чашу и тоже понюхала. Её уши прижались.

— Кристофор, это из фруктов? Испорченных фруктов?