Но его сделали героем. После возвращения его возили по городам и весям, как священную реликвию. Он стоял на площадях и рассказывал — как храбро сражался, как убил троих демонов голыми руками, как спас товарищей, прикрывая их отступление.

Ложь. Всё до единого слова — ложь.

Он бежал. Бежал первым, едва увидел, как полосатая тень разрывает Мигеля пополам. Бежал, не оглядываясь, не помогая, не думая ни о ком, кроме себя. Добежал до шлюпки. Оттолкнул тех, кто мешал. Грёб, пока не заболели руки, пока берег не превратился в тонкую полоску на горизонте.

И выжил.

И стал героем. Потому что Испании нужны были герои. Потому что нужен был кто-то, кто скажет: мы можем победить. Мы сильнее. Мы вернёмся и отомстим.

Теперь он возвращался. Герой не может отказаться от похода. Герой должен вести других. Герой должен показать пример.

Они все умрут, думал он, глядя на горизонт, где солнце садилось в море, окрашивая воду в цвет запёкшейся крови. Все пять тысяч. И я с ними.

Он видел тех существ. Видел, как они двигаются — слишком быстро, слишком плавно, как тени, которые ожили. Видел, как они стреляют — не из мушкетов, из чего-то другого, чего-то, что не дымит и не требует перезарядки. Видел, как они рвут — голыми руками, с когтями, которые длиннее кинжала.

Пятьдесят кораблей ничего не изменят. Пять тысяч солдат — ничего не изменят. Хоть десять тысяч, хоть двадцать.

Но сказать это — нельзя. Героям не положено говорить такие вещи.

Героям положено умирать. Красиво и молча.

Три недели в море.

Жизнь на корабле превратилась в бесконечную рутину. Вахты — четыре часа через четыре, днём и ночью. Молитвы — утренняя, полуденная, вечерняя, ночная. Еда — солонина, жёсткая как подошва, сухари, в которых завелись черви, вода с привкусом затхлой бочки.

Теснота, от которой хотелось выть. Болезни — у сорока человек уже лихорадка, пятеро умерли и были похоронены в море. Драки — от скуки, от страха, от того, что люди слишком долго заперты в слишком тесном пространстве.

И разговоры. Бесконечные, бессмысленные разговоры — единственное развлечение, единственный способ отвлечься от мыслей о том, что ждёт впереди.

— Мой брат был на тех кораблях, — говорил один, молодой андалусиец с глазами, полными ненависти. — Не вернулся. Даже тела не осталось. Я еду за него отомстить.

— Говорят, их шкуры стоят дороже золота, — говорил другой, практичный кастилец с лицом торгаша. — Мягкие, как шёлк, прочные, как кольчуга. Я привезу одну — жене на шубу. А может, две — вторую продам. Разбогатею.

— А я слышал, они едят людей, — шептал третий, бледный галисиец, которого укачивало при любой волне. — Живьём. Пока человек ещё кричит. И косточки обгладывают...

Правды не знал никто. Выжившие, которые действительно видели — вроде Хуана, — молчали. А те, кто говорил — вроде Педро — говорили то, что люди хотели слышать.

Истории множились, обрастали подробностями, становились всё страшнее. И всё героичнее.

К концу третьей недели демоны выросли до трёх метров ростом. Они дышали огнём, как драконы из легенд. Они летали по воздуху, как ангелы — только чёрные, падшие. И умирали от одного удара освящённой стали — стоило лишь верить достаточно сильно.

Люди верили. Людям нужно было верить. Иначе — как идти в бой?

Хуан — тот самый, с седой прядью в чёрных волосах — сидел в самом тёмном углу трюма и точил нож.

Он не хотел плыть. Умолял, чтобы его оставили. На коленях стоял перед вербовщиком. Объяснял — он сломлен, он видел слишком много, он бесполезен в бою.

Его заставили. Он выжил там — значит, знает врага. Значит, нужен. Значит, поплывёт, хочет или нет.

Он знал врага. Слишком хорошо.

Помнил жёлтые глаза — яркие, как золотые монеты, с вертикальными зрачками. Помнил рык — низкий, вибрирующий, от которого сжималось что-то в груди. Помнил, как Родриго падал на песок — не целиком, а по частям, как сломанная кукла.

Помнил шкуры на верёвке. Большие, пятнистые. И маленькие, серые, с полосками. Детские.

Мы это сделали, думал он, проводя лезвием по точильному камню. Скрежет металла заглушал мысли — но не до конца. Мы были первые. Мы пришли в их дом. Мы убили их безоружных. Мы сняли шкуры с их детей. А они — ответили. Только и всего.

Но сказать это вслух — невозможно. Его бы убили свои. Или объявили безумным, одержимым демонами. Или — что ещё хуже — предателем.

Поэтому он молчал. Точил нож. Ждал.

Скоро всё кончится. Так или иначе.

Месяц в море.

— Земля!

Крик с марса — высокий, срывающийся. Матросы побежали к борту, толкаясь, ругаясь. Солдаты — следом, гремя оружием.

Фонсека поднялся на мостик. Взял подзорную трубу, приложил к глазу.

Зелёная полоса на горизонте. Остров — холмы, покрытые джунглями, белая полоска пляжа, дымок над деревьями.

— Это не тот остров, ваше преосвященство, — сказал штурман, сверяясь с картой. — Судя по расчётам — мы восточнее цели. До Рай-нел ещё два-три дня пути.

— Хорошо. — Фонсека опустил трубу. — Идём мимо. Никаких остановок.

— Ваше преосвященство... — Капитан замялся. — Может, стоит пополнить запасы? Вода на исходе. Люди...

— Нет. — Голос был твёрдым, как камень. — Никаких остановок. Никаких высадок. Мы не знаем, кто живёт на этом острове. Может быть — такие же твари, как на Рай-нел. Мы не будем рисковать.

Штурман кивнул.

Флот прошёл мимо острова. Зелёная полоса осталась за кормой, далёкая и равнодушная.

Впереди — только море. И цель.

За два дня до цели Фонсека собрал капитанов на флагмане.

Они прибыли на шлюпках — двенадцать человек, командиры крупнейших кораблей. Поднялись на борт «Санта-Глории», собрались в каюте вокруг стола с картой. Лица суровые, обветренные, загорелые. Глаза — настороженные.

— Господа. — Фонсека взял указку, постучал ею по столу. — Завтра мы входим в воды врага. План таков.

Он обвёл указкой бухту, нарисованную на карте.

— Рай-нел. Здесь была их деревня. Здесь погибли наши люди год назад. Мы входим в бухту на рассвете. Высаживаемся здесь — все силы, одновременно, с максимальной скоростью. Выстраиваемся в боевой порядок на берегу. Пушки — первая линия. Мушкетёры — вторая. Пикинёры — третья. И ждём.

— Ждём, ваше преосвященство? — Один из капитанов — седой арагонец с шрамом на лбу — нахмурился. — Чего ждём?

— Их. — Фонсека позволил себе улыбку. — Когда мы высадимся — они придут. Они не смогут не прийти. Это их земля.

— И тогда?

— Тогда мы их уничтожим. — Фонсека положил указку на стол. — Пять тысяч человек против горстки тварей. Двести пушек против когтей. В прошлый раз нас застали врасплох. В этот раз — мы готовы.

Капитаны переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то — нет.

— Ваше преосвященство, — сказал арагонец, осторожно подбирая слова. — Выжившие говорят... их оружие. Оно стреляет быстрее, чем мушкет. Гораздо быстрее. Как будто... как будто гром непрерывный.

— Я знаю.

— И они... двигаются. Очень быстро. Наши не успевали прицелиться.

— Я знаю. — Фонсека кивнул. — Поэтому мы не будем целиться. Мы дадим залп — все разом. Двести пушек. Три тысячи мушкетов. Одновременно. В одну точку. Стена огня и свинца. Никто — ни человек, ни зверь, ни демон — не увернётся от тысячи пуль.

Он обвёл капитанов взглядом — медленно, останавливаясь на каждом лице.

— Господа, это крестовый поход. Священная война. Мы несём свет во тьму. Господь с нами. А против Господа — даже демоны бессильны.

— Аминь, — сказали капитаны.

Не все — с уверенностью. Но все — вслух.

В ту ночь на каждом корабле служили мессу.

Тысячи свечей превращали палубы в море дрожащего золотого огня. Тысячи голосов — хриплых, усталых, испуганных — пели псалмы. Молитвы поднимались к небу — или к деревянным палубам, на которые кто-то смотрел сверху.

— Господи, дай нам силу...

— Господи, защити нас от зла...