Зал слушал в гробовом молчании.

Когда Колумб закончил, Изабелла долго смотрела на него.

— Вы верите, что они опасны? — спросила она наконец.

— Я верю, что они сильнее нас, — ответил Колумб. — Намного сильнее. И я верю, что они не желают войны. Но...

— Но?

— Но они готовы к ней. Я видел их корабли. Их оружие — скрытое, но угадываемое. Если мы придём с мечами... они ответят.

— И победят? — Фердинанд усмехнулся. — Кошки победят Испанию?

— Да, Ваше Величество. Победят.

Вечером был закрытый совет.

Только короли, кардинал Мендоса, епископ Фонсека (глава колониальных дел), и несколько доверенных советников. Колумб и падре Диего — как свидетели.

— Итак, — начал Фердинанд, — что мы имеем? Новые земли, населённые... существами. Разумными, технологически развитыми, невраждебными. Пока что.

— И без души, — добавил епископ Фонсека. Хуан Родригес де Фонсека был человеком церкви, но прежде всего — человеком власти. Он уже думал о колониях, губернаторах, налогах.

— Мы не знаем этого, — возразил Мендоса. — Адмирал сказал, что они не верят в душу. Это не значит, что у них её нет.

— Какая разница? — Фонсека пожал плечами. — Если у них нет веры, их нельзя крестить. Если их нельзя крестить, они не подданные Церкви. Если они не подданные Церкви...

— То их земли — ничьи, — закончил Фердинанд. — По праву открытия.

Колумб вздрогнул.

— Ваше Величество, я должен предупредить...

— Мы слышали ваши предупреждения, адмирал. — Фердинанд махнул рукой. — Вы говорите, что они сильны. Но насколько сильны? Сколько их? Какое у них оружие?

— Город, который я видел, насчитывал триста пятьдесят тысяч жителей. Они сказали, что это небольшой город.

Пауза.

— Триста пятьдесят тысяч, — повторила Изабелла. — Это больше, чем в любом городе Европы.

— Да, Ваше Величество.

— И сколько таких городов у них есть?

— Не знаю. Они не сказали. Но их карты показывают... — Колумб развернул копию карты, — ...целый континент. Может быть, больше.

Фердинанд изучал карту. Его лицо не выражало ничего.

— Земли много, — сказал он наконец. — Достаточно для всех.

— Если они согласятся делиться, — заметила Изабелла.

— Они согласятся. — Фонсека улыбнулся. — Дикари всегда соглашаются. Сначала.

— Они не дикари! — Падре Диего не выдержал. — Они... они умнее нас! Образованнее! Они смотрели на меня, как я смотрю на крестьянина, который верит в домовых!

Тишина.

— Падре, — сказал Мендоса мягко, — успокойтесь.

— Простите, Ваше Высокопреосвященство. Но я был там. Я видел. Они не враги — пока. Но если мы придём с мечами и крестами, требуя подчинения...

— Что тогда?

Падре Диего посмотрел на свои руки.

— Тогда они покажут нам, почему девять тысяч лет цивилизации — это много.

Спор продолжался часами.

Фонсека настаивал на экспедиции. Большой, военной. Установить присутствие, застолбить земли, показать силу.

— Они не знают нашей мощи, — говорил он. — Они видели три каравеллы. Пусть увидят флот.

— И что потом? — спросил Колумб. — Когда они ответят?

— Если ответят. Может, они трусы. Может, блефуют.

— Они не блефуют. Я видел их глаза. Они не боятся.

Мендоса предлагал осторожность. Отправить миссию — не военную, дипломатическую. Священников, учёных, переводчиков. Изучить. Понять. Потом решать.

— Церковь должна знать, с чем мы имеем дело, — говорил он. — Есть ли у них душа? Можно ли их обратить? Это вопросы, на которые нельзя ответить мечом.

Фердинанд слушал обоих. Его лицо было непроницаемым.

Изабелла молчала дольше всех. Потом заговорила.

— Адмирал. Вы сказали, что одна из них знает латынь. Что она учила язык сама, по книгам.

— Да, Ваше Величество.

— Значит, они способны учиться. Способны понимать. Это... это признак разума. Настоящего разума.

— Да.

— И вы говорите, что они не верят в Бога. Но неверие — не то же, что неспособность верить. Еретик может раскаяться. Язычник может быть обращён.

Колумб понял, куда она ведёт.

— Ваше Величество, они не язычники. Они не верят в других богов. Они не верят ни во что. Они... — он искал слова, — ...они считают веру... болезнью. Детской болезнью разума.

Изабелла вздрогнула.

— Болезнью?

— Да. Они называют это... — он вспомнил слово Сайры, — ...«khono-sharr». Человеческое мышление. То, что заставляет верить в невидимое.

— Это богохульство, — прошептал Фонсека.

— Это их философия, — ответил Колумб. — Они не богохульствуют — они просто не понимают, о чём мы говорим. Для них Бог — как... как единорог. Красивая сказка, но не реальность.

Мендоса закрыл глаза.

— Если это правда, — сказал он тихо, — то мы столкнулись с чем-то новым. Не с язычниками, которых можно обратить. Не с еретиками, которых можно убедить. С существами, которые отвергают саму возможность веры.

— И что это значит для их душ? — спросила Изабелла.

— Я не знаю, Ваше Величество. Я должен молиться. И думать.

Поздно ночью Колумб сидел в своих покоях.

Завтра будет ещё один совет. И ещё один. Решение примут не сразу — короли осторожны. Но направление уже ясно.

Фонсека победит. Не сразу, не полностью — но победит. Потому что он говорит то, что хотят слышать. Новые земли. Новые богатства. Новые подданные.

Мендоса будет сопротивляться — но мягко. Церковь хочет душ, не войны. Если шаррен можно обратить — хорошо. Если нет — что ж, Бог рассудит.

Изабелла будет колебаться. Она верит в миссию Испании — нести свет веры язычникам. Но шаррен — не язычники. Они что-то другое. Что-то, чего нет в Писании.

Фердинанд уже решил. Колумб видел это в его глазах. Земли. Ресурсы. Власть. Остальное — детали.

Они не понимают, думал Колумб, глядя на свечу. Они не видели город. Не видели корабли. Не видели, как Корат прыгает с крыши, как тень смерти. Не слышали, как Сайра говорит о девяти тысячах лет истории.

Он достал блокнот. Записал:

«Я сделал всё, что мог. Я предупредил. Если они не послушают — это не моя вина.»

Потом зачеркнул.

«Это и моя вина тоже. Я открыл дверь. Я показал путь.»

Он закрыл блокнот и долго смотрел в темноту.

В соседних покоях Хуан де ла Коса рисовал карту.

Он делал это каждую ночь с возвращения. Пытался перенести на пергамент то, что видел. Береговую линию Шарреноса. Порт Zharn-Nel-Os. Очертания континента, которые показала ему Сайра.

Карта не получалась.

Не потому, что он забыл — он помнил всё. Каждый изгиб берега, каждый остров, каждую бухту. Проблема была в масштабе.

Континент был огромен. Больше Европы. Может, больше Африки. И он был... населён. Весь. Города, дороги, порты. Не пустые земли, ждущие открытия. Страна. Цивилизация.

Хуан отложил перо.

Он был картографом. Он наносил на карты новые земли, чтобы другие могли их найти. Завоевать. Колонизировать.

Но эту землю нельзя было завоевать. Он знал это — видел в глазах шаррен. В их спокойной уверенности. В их технологиях, которые делали испанские корабли игрушками.

Зачем я рисую эту карту? — подумал он. Чтобы показать путь армиям, которые будут разбиты?

Он посмотрел на недорисованный пергамент. Потом медленно, аккуратно, свернул его и положил в сундук.

Пусть другие рисуют карты к поражению.

Падре Диего не спал.

Он стоял на коленях в часовне, глядя на распятие. Губы шептали молитвы, но мысли были далеко.

«После смерти — ничто. Покой. Сон без пробуждения.»

Голос Сайры. Спокойный, уверенный. Без страха, без надежды. Просто... факт.

«Бояться чего? Ничто не болит. Ничто не пугает.»

Падре Диего сжал чётки.

Всю жизнь он верил. Верил в Бога, в душу, в рай и ад. Верил, что смерть — не конец, а начало. Верил, что его служение имеет смысл — вечный, божественный смысл.