Его ноздри чуть дрогнули. Похоже, он принял её молчание за испуг.

Очень хорошо.

Пусть.

Марта сделала один шаг в комнату и прикрыла за собой дверь.

Свеча дрогнула. Пламя в очаге хрустнуло поленом. За стеной завыл ветер.

А в ней, вместо шока и паники, окончательно проснулась врач.

Глава 2

Ночь в замке не была тишиной.

Она была шёпотом камня, сквозняка и чужой боли.

В узкое окно его комнаты бился сырой ветер с реки, и от этого пламя свечи на столе всё время дрожало, вытягивалось тонким жёлтым язычком и снова оседало, словно тоже устало жить в этом доме. Очаг догорал плохо. Не грел — коптил. Дым лениво полз под потолок, смешиваясь с запахом прогорклого масла, кислого белья, старого пота, сырости, нагретой шерсти и того сладковато-гнилого духа, который Марта знала слишком хорошо и слишком не любила.

Запахом начинающейся беды.

Она прикрыла за собой дверь и на миг остановилась, давая глазам привыкнуть. Комната была больше её собственной, когда-то, возможно, даже нарядной, но сейчас выглядела как спальня человека, которого не лечили, а дожидались. На стенах висели два потемневших гобелена, один перекошен. У окна — тяжёлый сундук с треснувшей крышкой. На столе — кувшин, кубок, огарки, миска с нетронутой кашей, корка хлеба и чашка с застывшим жирным налётом по краю. У изножья широкой кровати — скамья, на которой валялись сапоги, ремень и смятая рубаха. На полу — шерсть собачья или овечья, крошки, пыль, потемневшие капли чего-то старого. Возле стены стояло кресло на грубо приколоченных колёсиках — тяжёлое, низкое, неудобное. Именно в нём он и сидел.

Лэрд Иэн Маклейн.

Имя всплыло из обрывков чужой памяти почти сразу, как только Марта увидела его днём в часовне. Тогда её спасла необходимость держать лицо. Сейчас спасать было нечего. Можно было смотреть.

И она смотрела.

Он сидел чуть боком к огню, будто грелся не потому, что хотел, а потому, что тело больше не спрашивало его согласия. На плечах — тёплый плащ, под ним тонкая рубаха, распахнутая у горла. Волосы, когда-то, наверное, аккуратно подстриженные по дворянской моде, теперь тяжёлыми тёмными прядями падали на шею и скулы. Борода отросла неровно, местами гуще, местами редкая, с запутавшимися светлыми нитями сухой соломы или шерсти. Лицо истончилось так, что скулы казались выточенными ножом. Но самым страшным были не худоба и не бледность.

Страшнее всего была запущенность.

Не та, что от нескольких тяжёлых дней. Нет. Это была долгая, вязкая, унизительная запущенность человека, который слишком долго не был хозяином ни дома, ни собственной постели, ни собственного тела.

Он не отвёл взгляд.

— Ну? — спросил он хрипло.

Голос у него был низкий, сорванный, с той сухой шершавостью, которая бывает либо после долгого кашля, либо после месяцев молчаливой злости. — Вас прислали исполнить супружеский долг? Могли бы дать мне хотя бы ещё пару дней, чтобы я выглядел чуть менее покойником. Хотя, пожалуй, вашей свекрови так даже удобнее. Меньше неловкости.

Марта не дрогнула. Только подошла ближе и поставила молитвенник на край стола.

— Нет, — сказала она спокойно. — За этим я не пришла.

У него дёрнулся угол рта.

— Надо же. А я уже решил, что меня ждёт незабываемая ночь. Вы, я, этот аромат умирающего очага и моя несравненная хромота. Романтика, достойная баллады.

— С балладами у нас, похоже, плоховато, — сухо ответила Марта. — А вот с вонью и безумием всё отлично.

Он моргнул. Не от её слов — от тона. Похоже, с ним давно не говорили так, будто он ещё человек, способный слышать смысл, а не умирающий реликт рода.

— Кто вы такая? — спросил он после паузы.

— Ваша жена, к сожалению, — сказала Марта. — Но сегодня ночью я пришла не как жена. Я пришла поговорить о том, как нам обоим не сдохнуть в этом чудесном доме.

Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто решал, не бредит ли. Потом, совершенно неожиданно, коротко рассмеялся.

Смех был именно таким, как она и представляла: давно не звучавшим, ржавым, похожим на карканье простуженного ворона. В нём не было веселья, только усталое недоверие и почти злая насмешка над самим фактом разговора.

— О будущей жизни? — переспросил он. — Серьёзно? Здесь? Со мной?

— Да. Потому что вы мне нужны живым.

— Зачем? Чтобы ваша доля брачного мученичества длилась дольше?

— Чтобы ваша матушка не сдала меня сначала в вашу постель, а потом в могилу под видом родильной горячки, — так же ровно ответила Марта.

Теперь он уже не засмеялся. Только глаза стали острее.

— Так. Значит, вы не только умеете ходить с молитвенником, но и подслушивать.

— Я быстро учусь. Особенно когда речь идёт о моей шее.

— И что же вы услышали?

— Достаточно, чтобы понять: меня сюда привезли не как хозяйку, не как леди и даже не как человека. Меня привезли как живой сосуд для наследника. Желательно одноразовый. Вас, насколько я поняла, тоже давно похоронили, просто пока забыли закопать. Я не люблю, когда мной распоряжаются, а вы, судя по лицу, не любите, когда вас добивают кашей.

Он перевёл взгляд на миску на столе. На дне ещё темнела густая сероватая масса. Ноздри его едва заметно дрогнули.

— Это вы верно заметили, — сказал он. — Но вам-то что с того? Вы молоды. Симпатичны, насколько позволяет этот дом. Могли бы вести себя смирно. Родить ребёнка. Моя мать умеет быть щедрой, когда ей выгодно.

— А я умею считать, — Марта чуть склонила голову. — И вижу, что после ребёнка я здесь не проживу долго. Слишком уж удобно будет списать всё на женскую слабость, кровь, Божью волю и местного священника. Нет уж. Мне новая жизнь досталась случайно, но я намерена за неё драться.

Он помолчал, разглядывая её так, будто пытался понять, где в этой бледной худенькой девушке скрыт подвох.

— Новая жизнь? — повторил он. — Вы странно говорите.

— А вы странно живёте, — отрезала Марта. — Так что мы квиты.

Она подошла ещё ближе. Теперь между ними был только столик и дрожащее пламя свечи. Чем ближе она оказывалась, тем отчётливее видела детали. Серый налёт усталости на коже. Неровно заживший рубец у линии волос. Впалые виски. Слишком сухие губы. На запястьях — синеватые жилки. Пальцы сильные, но похудевшие. И боль. Она видела её в том, как он держал плечо, как избегал лишнего движения, как напрягалась челюсть, когда он переводил вес тела.