Частичная память предшественницы шевелилась. Всплыла лестница. Поворот налево. Большая дверь с железными полосами. Комната, куда молодую госпожу не пускали даже раньше, когда она только приехала. Вспыхнуло ещё одно: чья-то фраза — «не тревожьте милорда, ему нужен покой». Да, конечно. Лучшее лекарство от пролежней, истощения и депрессии — покой, холод и жидкая помойка на костях.

Она дошла до внутреннего двора. Серое небо висело низко, будто пригнулось к башням. Ветер тянул по камням мокрый запах земли, конского навоза и реки где-то внизу. У стены лежали опрокинутые сундуки, ещё не до конца разобранные после вчерашнего приезда. Один раскрыт. Из него выглядывал кусок дешёвого полотна, молитвенник, гребень и свернутая сорочка. Вот и всё приданое проданной девки.

Марта задержалась на крыльце и впервые как следует оглядела замок.

Он мог быть красивым. Высокие серые стены, две башни, деревянные галереи, внутренний двор, ворота, над которыми чернела решётка. За стеной, дальше, виднелись облетевшие деревья и полоска воды — река или широкий ручей. Где-то вдали, за зубцами, серели холмы. Ветер был не просто холодный — пронизывающий, северный, с влажной злобой. Камень под ним стыл насквозь. Если здесь не утеплить комнаты, не наладить очаги, не перекрыть щели, зимой они будут жить внутри огромного каменного гроба.

Во дворе несколько мальчишек-слуг возились у конюшни. Лошадь была плохо вычищена. У колодца стояла бочка, возле которой уже образовалась жирная лужа. Куры копались почти у самого входа в хозяйственную пристройку. Всё говорило одно и то же: никто не управляет. Никто не связывает мелочи в систему. Дом живёт по привычке, но хозяина у него нет.

— Ага, — пробормотала Марта. — Значит, будем оживлять и дом, и лорда. Главное — самой не сдохнуть по дороге.

Она ещё немного походила, изображая смиренную прогулку, потом, когда день начал тянуться к серому раннему вечеру, вернулась в свою комнату. Там её ждал ужин. Та же каша, только гуще. Кусок хлеба. Чашка жидкого эля. Она смотрела на это с таким презрением, будто миска лично оскорбила её медицинское образование.

— На таком питании вы хотите от меня наследника? — тихо спросила она у пустой комнаты. — Гениально. Вы бы ещё меня палкой по почкам били для улучшения фертильности.

Есть всё равно пришлось. Она заставила себя. Слабому телу нужен был хоть какой-то ресурс. Потом села у камина — еле тёплого, дымящего — и сделала то, что умела лучше всего, когда не понимала, как жить дальше: разложила внутри себя задачу на части.

Первое. Не показывать ум, характер и зубы раньше времени. Пусть считают покорной. Второе. Найти способ нормально есть. Третье. Осмотреть мужа. Четвёртое. Понять, кто в замке не окончательно сгнил мозгами и с кем можно будет работать. Пятое. Не беременеть, пока не разберётся, что тут к чему. Потому что умирать на родах ради чужого рода она не собиралась.

На пятом пункте Марта даже хмыкнула. Откуда такая роскошь — «не беременеть» — в веке, где о нормальной контрацепции слыхом не слыхивали? Впрочем, это был вопрос потом. Сначала — больной.

К ночи замок стих не полностью, но тяжело, глухо. Где-то хлопали двери. Где-то лаяла собака. Внизу звякнули кружки. Потом стало тише. Факел в коридоре потрескивал. Из щели у окна тянуло ледяным воздухом.

Марта выждала.

Сняла туфли. Накинула плащ. Снова взяла молитвенник — теперь уже просто по привычке, как маскировочный халат. И выскользнула в коридор.

Ночью замок был ещё страшнее. Тени делались густыми. Стены будто надвигались. Дым от факелов щипал глаза. На повороте она чуть не налетела на служанку с кувшином, но вовремя склонила голову и пробормотала что-то про молитву за здоровье супруга. Служанка отступила с облегчением. Очень удобно, когда тебя считают блаженной.

Память предшественницы, эта капризная дрянь, вдруг снова помогла. Лестница вниз. Поворот. Длинный коридор с вытертым ковром. У стены старый гобелен с оленями. Последняя дверь справа.

У двери никого не было.

Вот это уже совсем интересно.

Марта медленно нажала на кованую ручку. Дверь подалась почти беззвучно.

В комнате пахло болезнью.

Сразу. Безошибочно.

Потом, поверх — дымом, старым потом, сыростью, немытой шерстью, вином и чем-то лекарственным, но таким слабым и нелепым, будто кто-то пытался отмолить заражение настоем шалфея.

Очаг догорал. На столе стояла свеча. Шторы у кровати были отдёрнуты. Самой кровати Марта сначала даже не увидела — взгляд сразу нашёл человека в кресле у огня.

Он не спал.

Сидел, полуобернувшись к пламени, укрытый пледом по пояс. Свет ложился на его лицо резкими полосами, выделяя скулы, тёмную щетину, провалы под глазами. Волосы были спутаны, на вороте рубахи — пятно от пролитого бульона или лекарства. Одна рука лежала на подлокотнике — сильная когда-то рука, теперь похудевшая, но всё ещё с тяжёлой костью. Вторая сжимала пустую чашу.

Нога… Марта сразу увидела. Правая. Уложена неестественно, чуть вывернута. Под пледом угадывалась грубая фиксация, давно снятая или ослабленная. Колено отекло. Положение бедра ей не понравилось сразу. И ещё ему явно было больно — не острой болью, к которой кричат, а той постоянной, грызущей, от которой человек становится злым и молчаливым.

Он поднял голову.

Их взгляды встретились.

На расстоянии нескольких шагов его глаза были ещё страшнее. Тёмные, лихорадочно ясные, усталые до черноты и при этом полные такой холодной ненависти, что у любой другой девочки на её месте душа бы ушла в пятки.

Марта стояла в дверях, чувствуя, как внутри неё будто щёлкают один за другим знакомые тумблеры.

Истощение. Хроническая боль. Вероятно, плохо сросшийся перелом или повреждение сустава. Дефицит питания. Мышечная атрофия. Депрессия. Запущенный уход. Возможно, пролежни, если его долго держали в постели. Возможно, проблемы с лёгкими — кашель, сырость, дым. И всё это при сохранном уме, характере и — слава богу — злости. Злость — это хорошо. Злость значит, не умер внутри.

Она вдруг перестала быть испуганной попаданкой, девочкой в чужом платье, ненужной невестой, проданной роднёй. Всё это никуда не делось, но отступило. Перед ней сидел тяжёлый пациент. Почти безнадёжный по местным меркам. И абсолютно вытаскиваемый — если успеть, если не дадут, если этот упрямец сам не решит лечь и спокойно сдохнуть назло всем.

Он смотрел на неё так, будто ждал либо слёз, либо мольбы, либо попытки исполнить супружеский долг прямо на костях собственного отчаяния.

Марта молчала.

В горле пересохло не от страха. От злого, собранного решения.

«Я тебя вытащу, — подумала она, не сводя с него глаз. — Даже если ты меня за это возненавидишь. Даже если твоя маменька с этой жабой попытаются меня прикопать под часовней. Даже если мне придётся сначала отмыть тебя, откормить, побрить и научить заново сидеть без этой мученической физиономии. Ты мне ещё тростью по полу стучать будешь, лорд ты несчастный».