Отец у неё был не многословный, широкоплечий, добрый в самом опасном смысле этого слова — надёжный. Из тех мужчин, рядом с которыми спокойно засыпают дети и собаки. Он учил её точить нож, распознавать сухую древесину по звуку, когда по ней стучишь костяшкой, выбирать мёд по запаху, ставить заплатку на прохудившееся ведро и не бояться работы руками.

— Голова головой, — говорил он, вешая связку сушёной рыбы под навесом, — а руки у человека для того, чтобы голова не зазнавалась.

Дед был пчеловодом. Не промышленным, не модным блогером с пасекой, а деревенским, старым, упрямым и до смешного нежным к своим пчёлам. У него были узловатые пальцы, пахнущие дымом и воском, и привычка разговаривать с ульями полушёпотом, как с маленькими сердитыми соседями.

— Сначала дымом их успокой, а потом уже лезь, — говорил он. — И не суетись. Пчела суету чует.

Марта до сих пор помнила, как стояла в маске, жарко дыша под тканью, и смотрела, как золотистые насекомые текут по сотам живой переливчатой рекой. Помнила тёплый мёд, липкий на пальцах. Запах воска. Тягучий вечерний свет над садом. И то чувство — странное, взрослое, редкое, — что мир сложен, труден, но устроен разумно, если знаешь, как к нему подойти.

Соседка бабушки, Павлина, держала овец и коз. Она-то и научила Марту, как промывать шерсть, как не испортить её горячей водой, как чесать, как красить луковой шелухой, зверобоем, корой, ореховой скорлупой. Научила простым узорам — не тем, что выставляют на ярмарках под стеклом, а тем, которыми живут: английская резинка, лицевая гладь, плотная безрукавка, тёплые носки, длинный шарф, неубиваемый свитер.

— Красота — это когда не мёрзнешь, — говорила Павлина, втыкая спицы в клубок. — Всё остальное потом.

Марта унаследовала от этих людей не просто навыки. Она унаследовала отношение к жизни. Не паникуй. Смотри. Думай. Делай. Если руки заняты делом, страх не успевает захватить всё внутри.

Она поставила чашку в раковину, посмотрела на часы и начала собираться. Светлый город уже окончательно проснулся. В лифте пахло чужим парфюмом и мокрой шерстью. У консьержки действительно стояла банка мёда, аккуратно завёрнутая в полотенце, и пакет с травами. Марта прижала пакет к боку, вдохнула запах шалфея и улыбнулась так, будто на секунду открылась дверь в другое время, где бабушка стояла у печки, а в окне шумели яблони.

Рабочий день начался как обычно — с хаоса, который знающий человек отличает от катастрофы. В коридорах клиники хлопали двери, пищали мониторы, кто-то нервно спорил у регистратуры, кто-то уже плакал в палате, кто-то шутил слишком громко от усталости. Марта вошла в своё отделение быстрым шагом, с привычно собранным лицом, и мир мгновенно перестроился вокруг неё.

— Доброе утро, Марта Сергеевна.

— У нас новый после ДТП.

— Иван Петрович сегодня опять отказывается вставать.

— У Ларисы Николаевны скачок давления.

— В тренажёрном сломали ремень.

— Починят, — отрезала Марта на ходу. — Иван Петрович встанет. Давление перемерить через пять минут и мне сказать. Новый где?

Она не повышала голос без нужды. Её и так слушались. За это уважали и побаивались. Халат на ней сидел как форма. Волосы были убраны так, чтобы не лезли в лицо. Серые глаза становились холоднее льда, когда кто-то начинал юлить. И именно в такие минуты особенно ясно было видно: эта женщина умеет принимать решения быстро и не падать в обморок от крови, крика, ответственности и чужой глупости.

До обеда Марта успела сделать больше, чем некоторые делали за день. Она подняла из постели упрямого бывшего водителя, который ругался так затейливо, что санитарка крестилась. Заставила молодого парня после травмы позвоночника шевелить пальцами ноги и увидела в его взгляде ту первую искру — не надежды ещё, нет, но уже злости на собственное бессилие. А злость — это материал. Из неё можно строить.

К полудню она была голодна, но есть не хотелось. Она вышла на минуту в ординаторскую, сняла очки, помассировала переносицу и открыла контейнер с вчерашними сырниками. Один укус — и в дверь сунулась медсестра.

— Марта Сергеевна, внизу в реанимации просят. Там родственники шумят, и ещё… у них один пациент тяжёлый, помощь нужна.

Марта захлопнула контейнер.

— Иду.

Она никогда не суетилась. Даже когда бежала, в ней не было паники, только расчёт. Реанимация встречала привычным металлическим запахом, белым светом и той особой тишиной, которая никогда не бывает настоящей — в ней всегда что-то пищит, шипит, дышит через аппараты, скрипит колёсами каталок.

Там было жарко. Кто-то что-то уронил. Молодой фельдшер, новый, бледный и слишком старательный, стоял у тележки с таким выражением лица, будто уже мысленно писал объяснительную.

— Что у вас? — бросила Марта.

Ей быстро объяснили. Мужчина после остановки сердца, попытка стабилизации, ещё один приступ. Родственники в коридоре на грани истерики. Старший врач был на вызове в соседнем блоке. Надо было держать ситуацию.

Марта подошла ближе. Её лицо мгновенно изменилось: вся мягкость, весь личный человек из неё будто ушёл, уступив место точности. Она отдавала короткие команды, не повышая голоса. Руки двигались быстро, уверенно. В такие минуты она всегда чувствовала одно и то же: не страх, а странную ясность, как будто весь мир сжимался до нескольких правильных решений.

— Разрядник.

— Зарядили.

— Подавайте.

Краем глаза она заметила того молодого фельдшера. Пот на висках, дрожащие пальцы, слишком широко распахнутые глаза. Он схватил прибор неловко, не так, как надо. Марта уже хотела рявкнуть, но времени на рык не было. Она протянула руку.

Дальше всё произошло одновременно и чудовищно медленно.

Резкий треск.

Белый свет, вспухший до ослепления.

Удар — такой, будто всё тело разом сжали в раскалённых тисках.

Запах палёной ткани. Чужой крик. Или её собственный.

Пол на секунду ушёл из-под ног. Сердце не просто сбилось — оно будто взорвалось внутри пустотой. Марта успела подумать одну совершенно нелепую вещь: «Ну вот, мама была права. Всё-таки током».

Потом было очень тихо.

Не чернота. Не тоннель. Не ангелы и не музыка. Просто ощущение, будто её резко выдернули из собственного тела, как нитку из слишком тугого шва. Рвануло, скрутило, ударило холодом по лицу.

А потом — запах.

Не хлорки. Не пластика. Не больницы.

Сырой шерсти. Конского пота. Мокрого дерева. Старой кожи.

Марта рвано вдохнула и захлебнулась воздухом, в котором было слишком много всего сразу. Её трясло. Что-то скрипело и грохотало. Вокруг качалось, дёргалось, стонало. На лицо упала тяжёлая ткань. Под щекой была не подушка, а грубая, пахнущая пылью обивка. Тело было чужим — легче, тоньше, слабее. В груди колотилось не её сердце. Или её, но будто в слишком узкой клетке.