— Тогда сейчас.

Она повернулась к Фионе.

— Собери.

— Что?

— Хлеб. Мясо. Яйца. Немного крупы. И что-нибудь из трав.

— Есть шалфей.

— Берём.

— И ещё…

Фиона замялась.

— Что?

— Есть… немного сушёной рыбы.

Марта улыбнулась.

— Отлично. Это тоже.

Она подошла к окну.

Свет падал внутрь.

Серый.

Но живой.

— Мы идём в деревню, — сказала она.

Агнес подняла голову.

— Зачем?

Марта обернулась.

— Потому что если дом гниёт — значит, гниёт всё вокруг.

И добавила:

— А я не люблю, когда гниёт.

На кухне стало тихо.

Кто-то впервые посмотрел на неё не с опаской.

А с интересом.

И это было начало.

Марта взяла плащ, затянула его плотнее, поправила волосы.

Фиона уже собирала узел.

И когда они вышли во двор снова — ветер уже не казался таким чужим.

Он был холодным.

Но он был их.

И впереди была дорога.

К деревне.

К людям.

К жизни, которую ещё можно было собрать заново.

Глава 6

Они вышли из ворот не сразу.

Марта задержалась на пороге, как человек, который не просто идёт — а переступает границу.

За спиной оставался камень, стены, порядок, который только начал складываться в голове. Впереди — грязь, ветер и люди, которых никто не считал.

Она поправила плащ.

Плотная шерсть тёрлась о шею, подол тянул вниз — тяжёлый, намокший у края. Туфли были не для улицы, но других у неё пока не было. Платье — простое, тёмное, без вышивки, без украшений. Волосы убраны, но несколько прядей уже выбились и липли к вискам от сырости.

— Идём, — сказала она.

Фиона шагнула рядом, крепче прижимая к себе узел с продуктами.

Они спустились по склону.

Дорога была не дорогой — скорее тропой, утоптанной, местами размытым глиняным месивом. Под ногами чавкало. Сапоги бы сюда — хорошие, плотные, на шнуровке. А не эти тонкие туфли, в которых уже через пару шагов начала просачиваться холодная влага.

— Чёрт, — пробормотала Марта. — Первое — обувь.

— Миледи?

— Ничего. Думаю вслух.

Ветер бил в лицо.

С реки тянуло сыростью и холодом. Вода шумела не громко, но постоянно — глухо, тяжело, как дыхание большого зверя. Где-то кричала птица. С дальнего края долины донёсся лай.

Чем ближе они подходили к деревне, тем явственнее становились запахи.

Дым — резкий, едкий. Навоз — свежий. Кислое молоко. Мокрая шерсть.

И ещё — человеческое.

Жизнь.

Первый дом встретил их скрипом двери.

Он стоял чуть в стороне от остальных, перекосившийся, с низкой крышей, на которой солома местами провалилась. Стены — глина с вбитой соломой, потрескавшаяся, в щелях — тряпки.

У крыльца сидела женщина.

Лет сорока.

Или старше — по этим лицам было трудно сказать.

Руки красные, потрескавшиеся. Платок сбился на затылок. В руках — миска с чем-то серым.

Она подняла глаза.

И замерла.

— Миледи…

В голосе не было ни радости, ни страха.

Просто удивление.

— Здравствуй, — сказала Марта.

Она не остановилась у калитки.

Вошла.

Женщина вскочила, едва не уронив миску.

— Миледи, простите, я не…

— Как тебя зовут?

— Мэри.

— Хорошо, Мэри. Покажи, что у тебя в доме.

Та растерялась.

— Миледи?

— Покажи.

Марта говорила спокойно.

Не как приказ.

Но и не как просьба.

Женщина замялась, потом кивнула.

— Проходите…

Внутри было темнее, чем снаружи.

Один маленький проём вместо окна, затянутый чем-то вроде мутной плёнки. Очаг — в центре, дым шёл вверх, но часть оставалась в комнате. Потолок закопчён. Пол — утоптанная земля.

Запах ударил сразу.

Кислый.

Тяжёлый.

И — больной.

Марта остановилась.

Осмотрелась.

Стол — грубый, с трещинами. Лавка. Две лежанки у стены. На одной — ребёнок.

Вот откуда запах.

Она подошла ближе.

Мальчик.

Лет пяти.

Щёки впалые. Губы сухие. Дышит часто. На лбу — пот.

— Сколько болеет? — спросила Марта.

— Второй день, миледи… — тихо ответила женщина. — Жар…

— Воду даёшь?

— Да…

— Какую?

— Из колодца…

— Кипятишь?