Снаружи кто-то кричал.

Голоса были глухими, незнакомыми, резкими. Один — женский, высокий, недовольный. Второй — мужской, грубый. Лошади ржали с таким отчаянием, что мурашки прошли по коже.

Карету качнуло.

Марта распахнула глаза.

Сначала она увидела потолок. Низкий, тёмный, с обитыми тканью перекладинами. Потом — свои руки. Узкие. Бледные. На запястьях — простые, не новые манжеты. На коленях — тяжёлая юбка серо-коричневого цвета, запылённая, измятая. Пальцы были не её. Длиннее. Тоньше. На безымянном — ничего. Ногти короткие, обломанные. На рукаве — пятно грязи.

— Господи… — выдохнула Марта, но голос прозвучал иначе. Моложе. Тише. Хрипло.

И в ту же секунду в голову будто плеснули ледяной водой.

Не мысли — обрывки. Чужие. Сбитые. Тёмные.

Страх перед братом. Запах ладана. Жгучий стыд. Шёпот сестры. Чужие пальцы, впивающиеся в подбородок. Слова: «Ты будешь благодарна, что тебя вообще берут». Тяжёлый молитвенник. Холод в часовне. Ощущение, что ты никому не нужна и тебя сбывают, как лишнюю скотину.

Марта зажмурилась.

— Нет… нет-нет-нет…

Карета подскочила так, что её швырнуло вбок. Снаружи раздался крик, потом дикий треск дерева. Что-то опрокинулось. Тяжёлый сундук ударил по стенке. Лошадь завизжала. Марта вцепилась в сиденье, но чужое тело оказалось слабым, непослушным. Её рвануло в сторону двери.

Мир перевернулся.

Буквально.

Она успела увидеть клочок серого неба в окне, каменную арку ворот, острые башни замка, чёрных людей на ступенях. Потом карета опрокинулась набок с таким грохотом, что у Марты выбило из лёгких весь воздух. Тяжёлый сундук сорвался и врезался ей в плечо. Где-то рядом посыпалась посуда. Ткань, дерево, железо, крик — всё смешалось.

На секунду стало тихо.

Потом снаружи раздался женский голос — сухой, ледяной, с явным раздражением:

— Дурной знак. Я же говорила, что не люблю спешки.

Ещё один голос, подобострастный, низкий, суетливый:

— Миледи, слава Богу, вы не в карете. Девчонка жива? Эй! Осторожнее там, сундуки не побейте!

Марта лежала боком, чувствуя, как в висках бьётся кровь. Во рту был вкус пыли. Плечо жгло. Колено саднило. Волосы — не её волосы, чужие, тяжёлые, длинные — упали на лицо липкими прядями. Она медленно подняла руку и коснулась щеки. Кожа была холодная. Щёки впалые. Сама рука — тонкая, почти подростковая.

Снаружи уже кто-то ломал дверь.

— Живая? — рявкнул мужской голос.

Марта не ответила.

Не потому, что не могла.

Потому что в эту самую секунду, среди боли, шока, запаха грязи, мокрой шерсти и дыма, она внезапно поняла две вещи.

Первая: она не умерла окончательно. Это было бы слишком просто.

Вторая: куда бы её ни занесло, здесь её никто не ждёт с любовью.

Значит, сначала — молчать. Смотреть. Понимать.

А потом уже решать, кого спасать, кого ставить на место и как, чёрт возьми, выжить там, где даже въезд в ворота выглядит как предупреждение.

Дверь рванули.

В лицо ударил сырой ветер. Запах камня, лошадиного навоза, дыма из плохого очага и холодной северной воды смешался в один тяжёлый, настоящий мир. Над ней нависло серое небо. На фоне высоких ворот темнели фигуры.

И где-то очень глубоко, под шоком, под ужасом и под бешеным стуком сердца, в Марте уже поднималась знакомая, жёсткая, собранная ясность.

Похоже, работа у неё снова была адская.

Глава 1

К утру Марта знала уже одно: если судьба решила над ней издеваться, то чувство юмора у судьбы было мерзкое, затейливое и с явной любовью к сквознякам.

Она проснулась в узкой холодной постели под тяжёлым шерстяным одеялом, пахнущим старой овчиной, дымом и чем-то ещё — горьким, прогорклым, будто это одеяло до неё укрывало не человека, а мешок с прошлогодним зерном. Голова ныла, плечо после удара сундуком тянуло тупой болью, во рту пересохло так, словно ночью она жевала сукно, а не спала. На миг ей показалось, что всё это — дурной, густой, телесный бред после удара током. Потом она открыла глаза пошире, увидела над собой низкий балдахин из потемневшей ткани, пятна сырости на каменной стене, узкое окно-бойницу, из которого тянуло сырой белёсой мглой, и поняла, что бред никуда не делся. Просто стал интерьером.

Комната была маленькая, но не бедная в прямом смысле слова — скорее запущенная до обиды. Когда-то здесь, возможно, висели красивые занавеси, а сундук у стены был натёрт воском, а не покрыт серой пылью. Когда-то кувшин на столике не пах затхлой водой, а лавка у камина не шаталась на одной ножке. Сейчас же всё выглядело так, будто о порядке здесь молились чаще, чем его наводили.

Марта медленно поднялась, села на кровати и, шипя сквозь зубы, ощупала себя. Чужое тело всё ещё казалось чужим, но уже не так, как вчера — не как маска, а как неудобно надетая одежда, в которой придётся провести неизвестно сколько. Кости тонкие, запястья узкие, плечи острые, грудь маленькая, живот впалый. На внутренней стороне руки желтоватый старый синяк. На бедре ещё один. На левой ладони заживший порез. Колени в мелких ссадинах. Она осторожно коснулась рёбер и тихо присвистнула.

— Да ты, моя хорошая, не девушка, а набор для анатомички, — пробормотала она себе под нос.

Голос звучал моложе её настоящего и мягче, но интонация осталась её собственной — сухой, скептической. Это немного успокаивало. Пока у неё оставался сарказм, мир не мог победить окончательно.

Память предшественницы всё ещё не открывалась ровной книгой. Она вспыхивала клочками, как мокрая солома, — вспышка, дым, запах, и снова пустота. Холодная часовня. Брат, не глядящий в лицо. Младшая сестра с опущенными ресницами и тем блеском в глазах, который Марта отлично знала по реанимации у родственников, уже мысленно делящих квартиру умершего. Шёпот: «Она рада должна быть, что её взяли». Жёсткая рука служанки, затягивающей шнуровку так, будто хотела удавить. Чтение молитв. Страх. И ещё — ощущение, мерзкое, липкое, как холодный жир: тебя не выдают замуж, тебя сплавляют.

Дверь скрипнула.

Марта успела только натянуть на лицо то самое выражение, которое ещё вчера в карете показалось ей самым разумным: потупленный взгляд, сжатые губы, покорность. В комнату вошла низенькая женщина лет пятидесяти с круглым лицом, маленькими блестящими глазами и подбородком, который упрямо выдавался вперёд. На ней было тёмное платье хорошей шерсти, тесно облегающее полную фигуру, связка ключей звякала у пояса, а из-под чепца выбивались тусклые сальные волосы. За ней следовала девчонка лет двадцати — крепкая, румяная, с наглым свежим ртом и взглядом человека, который привык не кланяться, а только делать вид.