Экономка и её дочь, поняла Марта мгновенно, даже прежде, чем память услужливо подкинула колючее чувство неприязни предшественницы.

— Очнулась, — сказала старшая, окинув её взглядом с головы до ног так, будто оценивала невесту не для сына хозяев, а телёнка перед продажей. — Ну и хорошо. Миледи не любит, когда в доме сумятица.

Марта опустила глаза ещё ниже.

— Благодарю, — тихо сказала она.

— Благодарить будешь, когда запомнишь своё место, — вставила молодая, прислоняясь плечом к косяку. — А то по дороге уж больно много с тобой хлопот было.

«А ты, видимо, местная королева бурдюка и подложенной подушки», — подумала Марта, но вслух ничего не сказала.

Старшая поставила на стол миску и откинула крышку. В миске оказалась каша. Серая. Плотная. С комками. Без запаха, если не считать слабого духа подгоревшего молока и прогорклой крупы.

Марта посмотрела на это молча, потом подняла взгляд на женщину.

— Ешь, — велела та. — Сегодня тебе понадобятся силы.

— Для чего? — спросила Марта так тихо, будто боялась собственного голоса.

Экономка и её дочь переглянулись. В этом коротком взгляде было столько ехидного удовольствия, что у Марты внутри что-то холодно щёлкнуло.

— Для того, ради чего ты здесь, — произнесла старшая сладковато. — Ты теперь жена лорда.

Вот так просто. Без вздоха, без предисловия, без попытки обмануть.

«Капец, — подумала Марта. — Даже не завтрак, а сразу новости с элементами уголовщины».

Она не позволила себе ни вздрогнуть, ни побледнеть. Только опустила голову.

— Как будет угодно.

Дочь экономки тихо фыркнула. Явно ожидала если не слёз, то хотя бы испуга. Марта зачерпнула ложкой кашу и едва не скривилась. Она была не просто невкусной — она была оскорбительной. Крупа недоварена, молоко на грани скисания, соли почти нет, масла нет вовсе. Такой едой человека не кормят, такого человека медленно наказывают.

— Воду принесу, — сказала младшая и вышла.

Старшая задержалась ещё на мгновение.

— Миледи велела после трапезы спуститься в малую часовню. Одежду тебе уже подадут. И не задерживайся. Господь не любит ленивых дев.

«А людей, которые кормят умирающих этой дрянью, видимо, просто обожает», — отстранённо подумала Марта.

Когда дверь за ней закрылась, она поставила миску обратно и поднесла ложку к носу. Нет, ей не показалось. Прогорклый жир. Вчерашняя или позавчерашняя каша, разогретая кое-как. Так можно держать в полуживом состоянии слуг, но не человека после ранения. И уж точно не женщину, от которой зачем-то хотят ребёнка.

Она съела половину — через силу, медленно, почти не жуя, потому что желудок в этом теле был пустой и болезненно тянуло под ложечкой. Потом встала и подошла к маленькому мутному зеркалу, висящему у стены.

На неё смотрела девушка. Лет девятнадцати, может, двадцати. Худенькая до прозрачности. Большие глаза — тёмные, почти чёрные, на пол-лица. Волосы тусклые, тёмно-русые, густые, но запущенные, спутанные после дороги. Нос тонкий. Губы бледные. Щёки впалые. И при этом в чертах была та хрупкая, незаметная миловидность, которую в одном доме назовут «скромной», а в другом — «серой мышью».

— Ну здравствуй, — сказала Марта отражению. — Будем выживать, красавица.

Её одели в тёмное платье из грубой шерсти, чистое, но без всякой изысканности, словно в этом доме заранее решили, что новой леди роскошь не потребуется. Поверх накинули плащ и почти насильно сунули в руки молитвенник. Тяжёлый, потёртый, пахнущий старой кожей и ладаном. Марта едва не рассмеялась. Идеальный аксессуар для удобной дурочки.

Она шла по коридорам замка, будто по чужому телу: камень под ногами, холод, сырость, то и дело ударяющая в нос смесь дыма, мочи, кислого пива, старого жира и мокрой шерсти. Стены были толстые, узкие окна почти не давали света, факелы коптили, от чего на потолке ползли чёрные разводы. Здесь не просто не хватало хозяйки. Здесь не хватало мыла, щётки, проветривания, горячей воды и человека с характером.

По пути ей попадались слуги. Мужчины в грубой одежде, бледные, сутулые. Женщины — усталые, с красными от стирки руками. Кто-то кланялся. Кто-то отводил взгляд. Кто-то смотрел с любопытством и тем особым осторожным цинизмом, с каким в таких местах, наверное, встречают всё новое: доживёт — хорошо, нет — меньше хлопот.

Часовня оказалась крошечной. Холодной. Каменной, как гробница. Там уже ждали. Священник с лицом человека, который давно научился не удивляться ничему, кроме хорошего вина. Свекровь — высокая, сухая женщина в тёмном платье и меховой накидке. Лицо у неё было красивое когда-то, сейчас же на нём застыло выражение холодной благочестивой усталости. Серые глаза — умные, сухие, цепкие. Она не выглядела самодуркой. Она выглядела женщиной, которая привыкла держать дом, людей и себя в железной руке — и теперь эта рука дрожала от того, что жизнь уходит из-под контроля.

Возле стены, чуть позади, стояла всё та же экономка, а рядом с ней — её дочь, уже переодетая в платье получше и даже с лентой в волосах. Девица смотрела на Марту так, будто та явилась невестой не к лорду, а к её собственному кошельку.

И только потом Марта увидела его.

Мужа.

Он сидел в высоком кресле на колёсах — грубая местная попытка заменить носилки чем-то более достойным. На нём был тёмный дублет, слишком свободный в плечах. Ноги укрыты пледом. Руки — длинные, худые, с заметными суставами. Волосы тёмные, отросшие, тяжёлые, падают на воротник. Борода неровная, запущенная. Лицо — не старое, лет тридцать с небольшим, может, чуть больше. Резкие скулы. Тёмные брови. И глаза.

Господи, какие у него были глаза.

Не больные. Не бессильные. Не жалкие.

Голодные до ненависти.

Он смотрел на неё так, словно перед ним поставили ещё одно унижение, завернули в женское платье и потребовали расписаться в получении.

Марта едва не сбилась с шага. Он не был умирающим стариком. Он был опасным мужчиной, которого жизнь, боль и чужая власть догрызли почти до костей, но не лишили самой худшей силы — злой ясности.

Священник начал читать. Латынь, шотландский акцент, треск факела, запах воска. Марта механически отвечала, когда к ней обращались. Кто-то вложил её руку в холодные пальцы этого мужчины. Пальцы были сухие, ледяные, напряжённые, как натянутая тетива.

— Да капец, — выдохнула она почти неслышно, наклоняя голову, будто для молитвы.

Он услышал.

Марта поняла это по тому, как едва заметно дёрнулся угол его рта. Не улыбка. Нет. Скорее нервный, неверящий отклик человека, который уже забыл, что рядом могут звучать не только плачи и псалмы.