Свадьба закончилась так же быстро, как началась. Свекровь перекрестилась. Священник благословил. Экономка просияла лицом добропорядочной жабы. Дочь её прикусила губу — видно было, что ей хочется то ли плюнуть, то ли расплакаться.

— Отведите леди в её комнату, — сказала свекровь.

Голос был спокоен, ровен. И именно поэтому Марта насторожилась. Кричащих и истеричных она знала, с ними проще. А вот такие, тихие и точные, режут аккуратнее.

— Благодарю, миледи, — сказала Марта и опустила глаза.

— Благодари Бога, дитя, — ответила свекровь. — Он дал тебе судьбу лучше той, которой ты заслуживала.

Марта почувствовала, как внутри холодно разжимается что-то тяжёлое. Так. Понятно. Здесь будут не баталии на сковородках. Здесь будут медленные удушения шелковым шнуром из благочестивых фраз.

Её отвели обратно наверх. По дороге она шла медленно, с молитвенником в руках, стараясь запомнить повороты, лестницы, запахи, окна, двери. Где кухня. Где хозяйственные помещения. Где, вероятно, комнаты свекрови. Где могла быть его спальня.

Замок дышал запустением. В одном месте на стене выступила зелёная плесень. В другом половица у очага была насквозь чёрной от въевшегося жира. Из-за угла тянуло испорченной капустой. Где-то наверху ревел сквозняк, будто в щели застрял зверь. И всё это при явном наличии людей, денег, земли, титула и хозяйства. Значит, дело не в бедности. Дело в безрукости, равнодушии и в том, что здесь слишком долго занимались только выживанием положения, а не дома.

В своей комнате Марта не задержалась. Оставив молитвенник на виду, она постояла у двери, прислушалась и, убедившись, что коридор пуст, снова вышла.

Ходить с молитвенником оказалось удобно. Никто не приставал к женщине, которая смотрела в пол и будто бы спешила к очередной святой иконе. Один пожилой слуга даже отступил в сторону и перекрестился. Марта мысленно извинилась перед всеми святыми, которых сейчас использовала в качестве прикрытия, и свернула туда, откуда тянуло тёплым жирным воздухом.

Кухня нашлась быстро.

Вернее, сначала нашёлся запах. Старого дыма, лука, мокрой золы, кипящей крупы, немытых досок, прокисшего теста и чего-то мясного, варившегося слишком долго и без всякой надежды стать вкусным. Потом — шум. Лязг котлов. Бормотание. Шлепки теста по доске. Женский голос, ругающий кого-то за опрокинутую миску.

Марта спряталась за дверным косяком и осторожно заглянула.

Кухня была большой, тёмной, с закопчённым потолком и двумя огромными очагами. На крюках висели котлы. У стены стояли бочки. На столах — мука, мешки, ножи, потемневшие от времени доски. И всё это могло бы быть прекрасным царством еды, если бы не грязь. Толстый слой жира на камне возле огня. Липкие ручки ковшей. Мокрые тряпки в углу. Огрызки лука на полу. И выражения лиц у людей — не кухарок, а каторжан.

Главная кухарка — широкая женщина с красным лицом — как раз приказала девчонке спуститься в подвал за крупой и сама отвернулась к котлу. Марта проскользнула внутрь тихо, как тень.

На большом столе стояла миска с варёным мясом, серым, переваренным до волокон. Рядом — горшок с овсяной или пшённой кашей, такой густой, что ложка стояла. Ни масла, ни трав, ни даже нормально обжаренного лука. На отдельной деревянной тарелке лежали два куска хлеба — один явно для господ, второй, поплоше, для слуг.

Марта наклонилась к маленькому котлу, прикрытому крышкой. Под крышкой булькало что-то водянистое. Она понюхала и зажмурилась. Бульон для больного. На костях, почти без соли, с переваренным луком и, кажется, подгнившей репой.

— Господи, — прошептала она. — Да вы его не лечите, вы его добиваете.

В памяти сразу встала её собственная работа. Пациенты после тяжёлых травм. Белок, жиры, режим, чистота, вода, нормальная еда, массаж, перевязки. А тут? Холод, вонь, грязь, каша для могильщика и молитва вместо ухода.

Из коридора послышались шаги и голоса.

Марта метнулась за подвешенные связки сушёных трав — жалких, пыльных, используемых, кажется, больше для красоты, чем по делу.

Голоса приближались.

— …я вам говорю, миледи, недолго осталось, — это шептала экономка тем липким тоном, которым люди шепчут самые подлые вещи. — Он уже ест плохо. Ночью опять кашлял.

— Тем лучше, — ответила свекровь холодно. — Но не настолько быстро, чтобы разрушить мои планы.

Марта замерла.

— Девчонка, — продолжила экономка, — выглядит тихой. Слишком худенькая, правда.

— Откормят, — отрезала свекровь. — Она здесь не для пиршеств. Она должна зачать.

Марта почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— А потом? — спросила экономка.

Пауза.

Такая маленькая, почти благочестивая пауза.

— Потом Господь распорядится, — произнесла свекровь. — Если дитя родится живым, этого достаточно. Молодые женщины часто умирают в муках. Особенно слабые. Особенно те, к кому в доме нет привязанности.

Экономка тихо хихикнула.

— Кровь не остановилась — кто поспорит?

— Следите за языком, — сухо сказала свекровь. — Я не люблю грубости. Но мысль вы поняли правильно.

Марта вцепилась пальцами в край деревянной полки так, что ногти побелели.

Суррогатная мать. Инкубатор с молитвенником. Родить — и сдохнуть. Очень по-христиански, конечно. Прямо хоть икону им подари: «Святая покровительница лицемерного убийства».

— А если он откажется? — осторожно спросила экономка.

— Он не откажется, — ответила свекровь. — Он слишком хорошо воспитан, чтобы опозорить мой дом открытым неповиновением. И слишком слаб, чтобы бороться со мной.

После этого шаги удалились.

Марта ещё несколько секунд стояла неподвижно. В голове было удивительно ясно. Страха почти не осталось. Гадливость — да. Холодная злость — да. Но не страх.

— Так, — пробормотала она себе под нос. — Значит, я тут не жена. Я тут расходный материал с функцией матки. Отлично. Просто замечательно. Вот же везение. Некоторые попаданки, наверное, в принцев попадают, в шёлк, в сады, в ванны с розовыми лепестками. А я — в шотландскую дыру к умирающему лорду, сумасшедшей мамаше и жирной жабе с планом меня похоронить после родов. Ну, Марта, поздравляю. Повышение.

Она выскользнула из кухни и пошла дальше, медленно, будто продолжала богомольный обход. На этот раз под ноги смотрела уже не для вида. Она думала.

Если свекровь врёт себе, что действует ради рода, то её не прошибёшь слезой. Если экономка и дочь рассчитывали закрепиться через больного хозяина, то новая жена — угроза. Если муж действительно при смерти, у неё очень мало времени. А если он не при смерти, а просто загнан и неправильно лечен… тогда всё ещё интереснее.