— Господи, Иэн… — выдохнула она. — Ты даже сейчас умудряешься быть смешным.

— Это защита.

— Плохая.

— Знаю.

На этот раз она поцеловала его сама.

И никакой осторожности не хватило надолго.

Потому что за всеми этими неделями работы, боли, злости, недосыпа, запахов дыма и мёда, кухонь и повязок уже давно копилось другое. Взрослое. Тяжёлое. Настоящее.

Он целовал её так, будто действительно вернулся к жизни. А она отвечала так, будто впервые за очень долгое время позволила себе перестать быть только нужной и полезной.

Когда они всё-таки оторвались друг от друга, оба дышали тяжело.

Иэн прислонился лбом к её виску.

— Вот теперь, — тихо сказал он, — мне будет очень трудно делать вид, что я просто выздоравливаю.

Марта закрыла глаза.

— Ну и не делай.

А потом резко отстранилась и посмотрела на него.

— Но если ты сейчас рухнешь, я тебя всё равно придушу.

Он хрипло засмеялся.

— Романтичная женщина.

— До ужаса.

Она помогла ему сесть, сама села рядом и только тогда поняла, как сильно дрожат руки.

Вечер за окном уже почти потемнел. Во дворе догорали последние отблески света, ветер гнал по стеклу сырость. А в комнате было тепло.

По-настоящему.

И Марта вдруг подумала, что именно так, наверное, и начинается не сказка.

А дом.

Глава 11

Утро после базара пахло иначе.

Не только дымом и мокрым камнем.

В кухне уже с рассвета стоял тот самый тёплый, пряный запах вчерашнего мяса со специями, который, казалось, впитался в доски, в ткани, в сам воздух. И от этого весь замок будто стал… другим.

Не теплее. Не богаче.

Но живее.

Марта проснулась раньше обычного. Не от холода — хотя он, как всегда, был рядом, под камнем, под досками, под самой кожей — а от мысли.

Чёткой.

Сегодня — таверна.

Она села на кровати, натянула шерстяные чулки, чувствуя, как пальцы ног ещё помнят вчерашнюю сырость. Потянулась, поморщилась от слабой, но уже знакомой усталости в теле — не болезненной, а рабочей.

— Отлично, — пробормотала она. — Значит, живём.

На ней было тёмно-синее платье из плотной шерсти — не новое, но хорошо сидящее. Ткань чуть жёсткая на сгибах, но уже не чужая. Поверх — серый плащ, подбитый грубой, но тёплой тканью. Волосы она убрала быстрее, чем в первые дни, — руки уже привыкли.

Молитвенник — под мышку.

Маска — на месте.

Но внутри — уже не та девочка, которую сюда привезли.

Когда она вышла в коридор, замок уже жил.

Скрипели двери. Гремели ведра. Где-то внизу смеялись. И — что было новым — не пахло тухлым.

Не везде.

Но уже не везде.

У кухни она задержалась на секунду.

Там кипела работа.

Агнес стояла у очага, в руках — деревянная ложка, движения резкие, но уже уверенные. Мэри перебирала крупу, не лениво, а сосредоточенно. Роб точил нож, но не для вида — рядом уже лежали два других, доведённых до ума.

И Фиона.

Она стояла у стола, записывая что-то на маленьком кусочке пергамента, язык чуть высунут от напряжения.

— Что пишешь? — спросила Марта, подходя.

Фиона вздрогнула, но тут же выпрямилась.

— Миледи… я… я записываю, сколько мяса ушло вчера… и сколько крупы…

Марта взяла пергамент.

Криво. Но понятно.

— Молодец, — сказала она.

Фиона вспыхнула.

— Я… стараюсь.

— И правильно делаешь. Сегодня пригодится.

Она повернулась к кухне.

— Агнес.

— Да, миледи?

— Сегодня готовим снова. Но чуть мягче по специям. Для таверны. Люди должны захотеть вернуться, а не испугаться.

— Поняла.

— И часть — отдельно. Для продажи рецепта.

Агнес кивнула.

Но в глазах у неё было уже не сопротивление.

Интерес.

Это было важнее.

— Фиона, — сказала Марта, — идёшь со мной.

— Да, миледи.

— И захвати вчерашнюю посуду.

— Уже!

Фиона метнулась так, будто её подожгли изнутри.

Марта улыбнулась краем губ.

Вот так и начинается движение.

Когда люди начинают бежать не от крика.

А к делу.

Таверна стояла у дороги.

Не в самом центре базара — чуть в стороне, там, где собирались те, кто хотел не только купить, но и поесть, выпить, посидеть.

Деревянное здание, потемневшее от времени и дыма. Крыша — перекошенная, но крепкая. У входа — лавки, на которых уже сидели двое мужчин, грея руки о кружки с элем.

Когда Марта подошла, запах ударил в лицо.

Жир. Пиво. Дым. Старое мясо. И немного — свежего хлеба.

— Вот, миледи, — тихо сказала Фиона. — Здесь.

Дверь распахнулась.

Внутри было темнее, чем снаружи.

Но теплее.

И шумнее.

Кто-то спорил. Кто-то смеялся. Кто-то ел.

За стойкой стояла женщина.

Лет сорока. Крепкая. С тяжёлыми руками и внимательным взглядом.