— Сегодня, — продолжила Марта, — я пойду на кухню. И в кладовые. И посмотрю, что у нас есть. Не то, что числится. А то, что реально лежит в бочках, мешках и на полках.

Она сделала шаг вперёд.

— После этого я скажу, как мы будем есть. Не «что осталось», не «что не жалко», а как должны есть люди, которые работают и не хотят умирать к весне.

Один из мужчин у стены — высокий, с седой щетиной и руками, обожжёнными, как у кузнеца, — медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде осторожного интереса.

Марта это заметила.

— Вода, — добавила она. — Горячая вода будет не по праздникам. Мыться будут не только дети и не только те, кто «совсем уже пахнет». Бельё будет меняться. Постели — проветриваться. Полы — мыться, а не размазываться тряпкой до следующего раза.

— Это невозможно, — выдохнула Мойра. — Здесь не хватает— — Рук хватает, — резко сказала Марта, наконец повернув к ней голову. — Не хватает порядка. И желания не воровать у самих себя.

— Я не ворую! — Тогда мы это скоро увидим, — спокойно ответила Марта. — И вам не о чем беспокоиться.

Мойра открыла рот, но Морвен чуть подняла руку.

И этого жеста хватило.

Экономка замолчала.

Марта снова повернулась к людям.

— Я не обещаю, что будет легко, — сказала она. — Но обещаю, что будет по делу. Кто работает — тот ест. Кто ленится — тот работает больше. Кто ворует — тот уходит. Без разговоров.

Тишина стала плотной.

Не пустой — напряжённой.

Кто-то отвёл взгляд.

Кто-то, наоборот, выпрямился.

— И ещё, — добавила Марта. — Лэрд жив. И будет жить. И если кто-то здесь уже привык думать, что можно дожидаться его смерти, чтобы устроиться удобнее — советую подумать ещё раз.

В этот раз тишина стала другой.

Жёсткой.

С ясным пониманием.

Марта на секунду задержала взгляд на Мойре. Потом — на том месте, где стояла Дженнет. Потом — на Морвен.

Свекровь смотрела на неё внимательно.

Очень внимательно.

И в этом взгляде уже не было только сопротивления.

Там был расчёт.

— Довольно, — сказала Морвен.

Но голос её звучал иначе.

— На сегодня достаточно слов. Посмотрим на дела.

— Посмотрим, — спокойно ответила Марта.

Она повернулась к Фионе.

— Идём. С кухни начнём.

Фиона кивнула слишком быстро, но в её движении уже не было прежнего испуга. Скорее — напряжённая готовность.

Когда Марта пошла к выходу, люди расступились.

Не резко. Не показательно.

Но расступились.

И это было важнее любого поклона.

За спиной остался зал — серый, холодный, с копчёными балками и запахом золы.

Но в нём уже что-то сдвинулось.

Не стало теплее.

Не стало чище.

Но появилась трещина.

Маленькая.

Живая.

И сквозь неё, вместе с холодным утренним воздухом, в дом впервые за долгое время потянуло не только ветром.

А переменой.

Глава 4

После большого зала Марта поняла простую вещь: власть в этом доме пахнет не воском, не серебром и не старой кровью рода. Власть здесь пахнет дымом, жиром, мокрой шерстью и плохо вымытыми котлами.

И если уж ей дали месяц, начинать надо было не с красивых слов и не с борьбы за кресла у очага.

Начинать надо было с кухни.

Кухня замка Маклейнов встретила её жаром, копотью и тем самым тяжёлым запахом, который бывает только в местах, где еду готовят много, давно и без любви. Он ударил в лицо сразу, как только Марта толкнула низкую, потемневшую от времени дверь. Внутри было теплее, чем в коридорах, но не уютно — жар здесь не грел, а душил. Он лип к коже, смешивался с чадом очагов, с паром от котлов, с кисловатым духом прокисшего теста, старого пива и мокрой золы. Под ногами каменные плиты были скользкими от въевшегося жира. На балках под потолком висели пучки лука, чеснока, сухих трав и что-то вроде прошлогодних веников из чабреца, уже серых от пыли. По стенам ползли чёрные полосы копоти. Возле большого очага на крюках покачивались котлы — тяжёлые, закопчённые, с налётом, который не отмоешь одной водой.

Фиона, шедшая за Мартой с молитвенником под мышкой и таким лицом, будто её ведут не на кухню, а на казнь, шмыгнула носом.

— Пахнет… — начала она и замолчала.

— Пахнет так, будто люди здесь едят не каждый день, а доживают, — сухо договорила Марта.

На кухне стало тише.

Женщины, месившие тесто, чистившие репу, таскавшие поленья и помешивавшие кашу, обернулись не все сразу, а волной. Сначала самая ближняя — широкоплечая, с обвязанной платком головой и красными от жара щеками. Потом две девчонки у стола. Потом парень, коловший на колоде сухие кости для бульона. И, наконец, крупная женщина у дальнего котла — та самая, что вчера командовала здесь громче всех. У неё было широкое лицо с поломанными прожилками у носа, сильные руки в муке и жире, маленькие усталые глаза и губы, привычно сжатые в выражение угрюмой покорности.

— Миледи, — сказала она неохотно и вытерла ладони о передник. — Чем обязаны?

— Всем, — ответила Марта.

Женщина моргнула.

— Как тебя зовут?

— Агнес.

— Хорошо, Агнес. Сначала покажешь мне, что варится для лэрда. Потом всё остальное.

Агнес явно хотела сказать что-то вроде «а с чего это вдруг», но взгляд Марты её остановил. Не испугал — нет. Просто в этом взгляде не было привычной для новой хозяйки растерянности. Не было желания понравиться. Не было юношеской важности. Было деловое раздражение человека, который уже понимает, что здесь придётся разбирать завал не руками, а зубами.

— Что сегодня на столе? — спросила Марта, подходя к очагу.