На самую малость.

Но легче.

Потому что одна линия закрылась.

Жёстко. Чисто. Как и должна была.

Оставалась другая.

Самая опасная.

Она взяла миску для Иэна сама.

На этот раз не бульон.

Ту самую мясную крупу со специями — чуть мягче, чуть легче, но уже с запахом будущих денег.

И пошла к нему.

Он ждал.

Не лежал — сидел у окна. Вечерний свет был серый, густой, но всё равно делал его лицо резче. На нём была тёмная рубаха и тот самый шерстяной жилет, который шёл ему до неприличия хорошо, потому что подчёркивал плечи и прямую спину.

— По вашему лицу видно, что вы кого-то победили, — сказал он сразу.

— Не кого-то. Дженнет.

Он моргнул.

— Что?

— И Мойру. Почти.

Она поставила миску на столик и села напротив.

— Твоя мать вышвырнула дочь. Экономку отодвинула. Торговца оставила. Завтра будет хозяйка таверны. Мы продаём рецепт. Десять процентов с продаж. И ещё запустим бастурму.

Он смотрел на неё не мигая.

Потом тихо сказал:

— И всё это — за один день?

— Да.

— Напомни мне никогда не ссориться с тобой по делу.

— Поздно. Ты уже ссорился.

Он усмехнулся.

— Ты довольна.

— Очень.

Она подала ему миску.

Он попробовал.

Замер.

Потом медленно поднял на неё глаза.

— Это… чертовски вкусно.

— Я знаю.

— Нет, — он покачал головой. — Это не «вкусно», как раньше. Это… так, будто во рту сразу стало теплее.

Марта не удержалась и улыбнулась.

— Вот поэтому за это и будут платить.

Он съел ещё ложку. Потом ещё. И вдруг сказал, не поднимая головы:

— Ты красивая, когда довольна собой.

Вот теперь улыбка у неё исчезла.

Не потому, что было неприятно.

Слишком приятно.

— Ешь, — сказала она сухо.

— Я ем.

— И молчи.

— Нет.

Он поставил миску.

Медленно.

Смотрел на неё открыто.

Без шутки.

Без полутонов.

— Я больше не хочу молчать, Марта.

Она почувствовала, как у неё напряглась спина.

— Иэн.

— Нет. Ты меня слушала всё это время. Теперь послушай.

Он приподнялся чуть вперёд, опираясь ладонью о подлокотник.

— Я не мальчик. И ты не девочка. Мы оба слишком долго жили в теле, которое использовали другие. Ты — как вещь для рода. Я — как почти труп для удобства. Мне не нужны игры. Мне нужна ты.

Тишина.

Только огонь треснул в очаге.

Марта не двигалась.

Вообще.

— Ты сейчас очень красиво говоришь для мужчины, которому я запрещала геройствовать, — сказала она наконец.

Но голос у неё был уже не такой сухой.

— Я серьёзно.

— Я вижу.

Он медленно встал.

Не до конца выпрямился. Трость была рядом. Но он встал.

И пошёл к ней.

Шаг. Ещё. Осторожно. Тяжело.

Но сам.

Марта тоже поднялась.

— Иэн…

— Нет. Не останавливай меня сейчас.

Он подошёл ближе.

Так близко, что она почувствовала его тепло сквозь собственную одежду. Запах — шерсть, мужская кожа, дым, лёгкая горечь пряностей от еды.

— Если ты сейчас скажешь “рано”, — тихо сказал он, — я, возможно, послушаюсь. Но потом всё равно вернусь к этому разговору. Потому что я уже не могу делать вид, что между нами только повязки, счета и кухня.

У Марты пересохло во рту.

Она смотрела на него.

И понимала: всё. Вот здесь граница.

Ещё шаг — и они уже не смогут вернуться в прежнюю осторожность.

— Упрямый, — выдохнула она.

— Ты тоже.

— Это ужасная черта.

— Но мне нравится.

Она закрыла глаза на секунду.

Открыла.

И сказала честно:

— Мне тоже.

Этого оказалось достаточно.

Иэн поднял руку. Медленно. Как будто ещё давая ей время уйти.

Но Марта не ушла.

Его ладонь легла ей на шею, тёплая, широкая, осторожная до невозможности. Он наклонился — не резко, не жадно, будто и сам не до конца верил, что сейчас действительно может это сделать.

И поцеловал её.

Не так, как целуют от голода. И не так, как целуют, чтобы взять.

А так, как целуют после долгого, слишком долгого ожидания. Сдержанно. Глубоко. С почти болезненной осторожностью, в которой было больше желания, чем в любой грубости.

У Марты всё внутри вспыхнуло так резко, что на секунду стало трудно стоять.

Она вцепилась пальцами в его тунику.

Он тут же отстранился на полдоха.

— Осторожно, — сказал почти хрипло. — Я всё ещё не очень устойчив.

И вот тут Марта рассмеялась. Тихо. Почти бессильно. Прямо ему в губы.