— Я хочу вас осмотреть, — сказала Марта.

— Как трогательно. Сразу после венчания. Мне даже неловко от такой стремительности.

— Не паясничайте. У вас, по запаху, уже начались пролежни. Возможно, нагноение. Нога срослась неправильно. Вы истощены. У вас либо затяжной кашель от сырости и дыма, либо вам ещё и грудь после лихорадки посадили. Кормят вас как наказанного слугу. Моют, если я правильно понимаю, примерно по большим праздникам. И это я ещё молчу про бельё.

Тишина в комнате стала плотнее.

Он перестал смотреть на неё с насмешкой. Теперь во взгляде была настороженность.

— Кто вам это сказал?

— Ваш запах, — сухо ответила Марта. — И мои глаза.

— Во что монашек теперь учат? — протянул он. — Различать гниль по воздуху?

— Думаете, монастырь — единственное место, где женщины могут чему-то научиться? — Марта скрестила руки на груди. — Вы можете считать меня кем угодно — ведьмой, дурой, чудом, подарком небес или личным наказанием. Мне всё равно. Но если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду прямо сейчас. И через месяц вас, скорее всего, похоронят. Если хотите попробовать другой вариант — слушайте.

Он долго смотрел ей в лицо. Потом медленно откинулся на спинку кресла. Движение далось ему тяжело: по скулам пробежала тень боли, правая нога под пледом едва заметно дёрнулась, пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.

— Говорите, — сказал он наконец.

Марта коротко вдохнула. Вот. Первый шаг.

— Мне нужен месяц.

— Какая скромная просьба.

— Месяц вашего покровительства и вашего приказа в доме. Ваша мать не подпустит меня ни к кухне, ни к белью, ни к людям, ни тем более к вам, если вы сами этого не потребуете. А без этого я вас не подниму.

— Вы так уверены, что сможете?

— Нет, — честно сказала Марта. — Я не уверена, что полностью вас вылечу. Бегать, прыгать и размахивать мечом, как раньше, вы, возможно, уже не будете. Нога срослась дрянно. В этих условиях ломать и ставить заново я бы не рискнула — слишком велик шанс, что вы просто не переживёте. Но посадить вас увереннее, снять хотя бы часть боли, убрать гниль, откормить, вернуть силу рукам, заставить снова держать голову, научить ходить сначала с опорой, потом с костылями — это возможно. Если вы сами не решите умереть назло мне.

Он вскинул глаза.

— Вам многое известно о костях.

— И о людях, которые уже легли в могилу мысленно, а телом ещё нет.

— Допустим. — Иэн чуть прищурился. — А что получаете вы?

— Жизнь, — ответила Марта сразу. — И, желательно, не в навозе и не в молитвах о моём тихом посмертном смирении. Я хочу выжить. Хочу тёплую комнату, нормальную еду, чистое бельё, возможность распоряжаться хотя бы частью хозяйства и не быть превращённой в свиноматку на один приплод. Вам нужен союзник. Мне нужен хозяин дома, который скажет: эту женщину слушать. Мы можем помочь друг другу.

— А если я скажу, что мне всё равно? — тихо спросил он. — Что я устал? Что я уже прожил достаточно боли для трёх жизней? Что мне надоело быть зрелищем для матери, игрушкой для милосердия священника и предметом шёпота слуг? Что мне, чёрт подери, действительно всё равно?

Марта помолчала. Потом подошла ещё ближе и, опершись ладонью о край кресла, наклонилась так, чтобы он видел только её лицо, а не жалкую смиренную девочку в шерстяном платье.

— Тогда я вам не поверю, — сказала она тихо. — Потому что человеку, которому всё равно, не хватает сил на такую красивую злость.

У него дрогнули ноздри.

Она продолжила, уже жёстче:

— Вам не всё равно. Вам больно, вас унизили, вас заперли в этом кресле, отняли у вас оружие, людей, власть, любовницу, даже право вонять по собственной воле — всё делается за вас и без вас. И вы ненавидите всех, кто рядом. Это не равнодушие. Это живая, очень кусачая ярость. А ярость — хороший материал. Если её не спускать на меня, конечно.

Теперь он смотрел на неё уже не как на странную жертву брачной сделки. Скорее как на опасное, пока не изученное существо.

— Вы хамка, — произнёс он почти задумчиво.

— Я практична.

— Вы даже не знаете, где находитесь.

— На севере, в каменном холодильнике под управлением вашей матери, экономки-манипуляторши и её наглой дочери, которая, если я верно поняла, раньше делила с вами постель. Мне уже достаточно для начала.

При этих словах он вдруг отвёл взгляд. Не надолго. На одно мгновение. Но Марта заметила. И отметила.

— Дженнет, — сказал он ровно, снова глядя на неё. — Дочь экономки зовут Дженнет Керр. Её мать — Мойра Керр. Мою мать — леди Морвен. Чтобы вы знали имена тех, кто будет пытаться вас сожрать.

— Благодарю, — кивнула Марта. — Полезно. А вас, стало быть, зовут Иэн Маклейн. Лэрд, которого кормят как захудалого пастуха.

— Когда-то пастухов у меня кормили лучше, — сухо сказал он.

— Я заметила.

На этот раз пауза между ними уже не была враждебной. Напряжённой — да. Колючей — безусловно. Но в ней появилась работа мысли.

Он первый нарушил молчание.

— Допустим, я соглашусь. Что вы сделаете сейчас, этой ночью, чтобы убедить меня, что вы не просто девка с острым языком?

— Осмотрю вас. По-настоящему. И скажу, насколько всё плохо.

— А потом?

— Потом мы вымоем вас, сменим бельё, посмотрим раны, уберём всё, что уже гниёт, и я велю принести горячей воды. Вам подстригут волосы и бороду. Потому что если я ещё день буду смотреть на этот воронник на вашей голове, то начну требовать за это отдельную плату.

Он опять коротко рассмеялся тем самым каркающим смехом. Но теперь в нём было на полтона больше живого.

— Смело.

— И разумно. Вы лэрд, а выглядите как человек, которого нашли под мостом и постеснялись добить.

— Вы всегда так утешаете больных?

— Только тех, у кого есть шанс меня пережить.

Он смотрел на неё, а Марта уже мысленно раскладывала всё по полкам. Нужна вода. Чистая ткань. Ножницы или нож. Жир или масло для кожи. Отвар, если удастся найти. Чистая солома или хотя бы свежие простыни. И кто-то из слуг, кого можно использовать и кто не побежит сразу к Морвен.

— У вас есть служанка, которая ещё не сгнила от сплетен? — спросила она.

— Есть одна, — ответил Иэн после короткой паузы. — Фиона. Молодая. Больше боится, чем врёт.