— Сойдёт.

— А если она донесёт моей матери?

— Значит, мы всё равно ничего не теряем.

Он прикрыл глаза на секунду. На виске дрогнула жилка.

— Чёрт с вами, Марта, — сказал он уже без титула и без вежливой отстранённости. — Я дам вам месяц.

— Не месяц. — Она покачала головой. — Месяц — это чтобы увидеть, что вы не умираете. А чтобы вы встали по-настоящему, нужно дольше. Но на месяц мне нужен карт-бланш. Дальше будете решать по результату.

— Вы ещё и торгуетесь.

— А как иначе? Я в этом доме единственный человек без земли, денег и вооружённых людей. Мне остаётся только язык.

— Это заметно.

Он вдруг попытался двинуться, видимо, собираясь подняться или дотянуться до колокольчика, но тело подвело. Боль ударила так явно, что у него побелели губы. Марта уже инстинктивно шагнула к нему.

— Не дёргайтесь, — резко сказала она. — Сначала я смотрю ногу.

— Какая вы нежная.

— Зато полезная.

Она опустилась на корточки перед креслом и осторожно приподняла край пледа. От увиденного у неё внутри всё мгновенно стало очень тихим.

Правая нога, от середины бедра до голени, была перетянута чем-то вроде старой шины и тугой повязки, которую давно уже следовало снять и выбросить. Ткань местами потемнела от старого пота и какого-то просочившегося гноя. Колено распухло. Голень казалась слишком тонкой на фоне отёка выше. Кожа на стопе бледная, синеватая. Пальцы холоднее, чем должны быть. А над пяткой, где плед задрался выше, Марта увидела красно-багровое пятно, уже лоснящееся, с треснувшей кожей по краю.

— Пролежень, — тихо сказала она. — И не один.

— Я догадывался, что кресло не прибавляет мне красоты.

— Вам не красоты не прибавляет, а почти гангрену. Кто вас перевязывал в последний раз?

— Старый лекарь. Дней... — он задумался. — Пять назад? Семь? Не знаю. Он давно твердит, что тут всё в руках Бога.

— Очень удобно для бездарей, — сквозь зубы бросила Марта.

Она аккуратно коснулась пальцами повязки, принюхалась, потом подняла глаза на Иэна.

— Будет больно.

— Мне не привыкать.

— Это не геройство. Это просто факт. Не путайте.

Он ничего не ответил.

Марта развязала верхний узел, потом второй. Ткань отходила тяжело, местами присохла к коже. Иэн молчал, но челюсть у него напрягалась всё сильнее. Когда повязка дошла до области колена, из-под неё пахнуло так, что Марта еле заметно сжала ноздри. Не трупным. Пока ещё нет. Но воспалённым, затхлым, мокрым.

— Да-а, — выдохнула она. — Это у вас тут не лечение, а конкурс на самую медленную казнь.

Под повязкой оказалась нога, которую действительно когда-то ломали тяжело и, вероятнее всего, ещё и рвали железом или копытом. По наружной стороне бедра старый длинный рубец. Колено деформировано. Ниже — бугристая неправильная кость под кожей. На внутренней поверхности голени два воспалённых участка, один уже с подтекающим краем. Кожа вокруг сухая и шелушащаяся. Мышцы исхудали так, что нога казалась чужой, приставленной к сильному телу другого мужчины.

— Набег? — коротко спросила Марта, осматривая.

— Засада, — бросил он. — На границе. Мы вышли к речному броду, а нас там уже ждали. Кто-то слил маршрут.

— Сосед?

Он уставился на неё.

— Вы и это уже поняли?

— Я умею складывать два и два. Человек в вашем состоянии, живой, но обезвреженный, слишком удобен для соседа. Особенно если земли хорошие.

— А вы точно не ведьма?

— Нет. Я просто злая.

Она осторожно ощупала голень, проверяя температуру тканей, чувствительность пальцев, попыталась понять, где боль сильнее. Он шипел, иногда закрывал глаза, один раз рвано выдохнул сквозь зубы такое, что, будь Марта чуть менее уставшей, оценила бы по достоинству.

— Прекрасно ругаетесь, — заметила она.

— Это всё, что мне осталось от прежних талантов.

— Неправда. У вас ещё остались ум, злость и красивые руки. Для начала вполне достаточно.

Он открыл глаза так резко, будто его ударили не словом, а плетью.

— Вы странная женщина.

— Других в запасе нет.

Она встала.

— Хорошо. Слушайте. Сейчас вы прикажете позвать Фиону. При ней скажете, что с этой ночи она служит мне, а мои распоряжения касательно вас — ваши распоряжения. Потом она принесёт горячей воды, ножницы, бритву, чистое бельё, сколько найдёт, и побольше тряпок. Не серых от грязи, а чистых. Если есть хороший мёд — тоже. Если есть уксус — ещё лучше. Если сумеет добыть ивовую кору или сушёный тысячелистник — вообще прекрасно. И масло. Любое приличное масло, не это их прогорклое позорище.

— Вы собираетесь варить из меня рагу? — сухо спросил он.

— Нет. Собираюсь сделать так, чтобы вы не сгнили раньше срока. Мёд на воспалённые раны хорош. Тысячелистник стягивает и сушит. Ивовая кора снимает жар и боль. Уксусом можно промыть, если не дурак тот, кто разводит. Чистота, Иэн. Для начала мне нужна банальная чистота.

Он долго смотрел на неё. Потом потянулся к маленькому бронзовому колокольчику на столе и взял его в руку. Пальцы дрожали едва заметно, но звякнул он уверенно.

Ждали недолго. Вошла девочка лет шестнадцати — светловолосая, в простом тёмном платье, с испуганными глазами. Фиона. Лицо веснушчатое, руки красные от холодной воды.

— Милорд? — тихо сказала она, не поднимая глаз.

— Слушай внимательно, — произнёс Иэн усталым, но твёрдым голосом. И впервые за всю сцену Марта услышала в нём хозяина. Не сломанного пациента, не сына своей матери. Хозяина. — С этой ночи ты служишь леди Марте. Всё, что она велит для моего ухода, еды, белья, воды и комнаты, — моё веление. Поняла?

Девочка моргнула так, будто ожидала услышать всё, что угодно, кроме этого.

— Да, милорд.

— Повтори.

— С этой ночи я служу леди Марте. Всё, что она велит для вашего ухода, — ваше веление.

— Хорошо. — Он прикрыл глаза на мгновение. — И если хоть слово об этом раньше времени дойдёт до моей матери через твой язык, я найду в себе силы велеть тебя выгнать прежде, чем она успеет тебя защитить. Это тоже понятно?