Потому что это был уже не мужчина, которого она вытаскивала из вони.

Это был хозяин.

Пока ещё не в полной силе. Пока ещё худой. Пока ещё с тенью боли в лице и осторожностью в каждом движении. Но уже хозяин.

— Ну? — спросил он.

— «Ну» что?

— Вы смотрите на меня так, будто либо гордитесь, либо сейчас будете ругать за неправильную посадку.

— И то, и другое возможно, — сказала Марта, снимая перчатки. — Что это?

Она кивнула на бумаги.

— Счета. Старые. И письма. Я решил вспомнить, что у меня есть не только нога, но и земли.

— Очень вовремя.

Она подошла ближе и встала рядом.

От него пахло чистой шерстью, мужчиной, который недавно брился, тёплым деревом от стула и чуть-чуть потом — не болезненным, а живым. Волосы у виска чуть закрутились от влажности. Тёмная туника сидела на нём уже лучше, чем две недели назад: спина выпрямилась, плечи налились хоть и не полностью, но ощутимо.

— И что вы выяснили? — спросила Марта, склоняясь над бумагами.

— Что меня грабили не крупно, а лениво, — сухо сказал он. — То там недосчитались зерна, то тут соли, то мясо ушло «на зимовку», но до весны не дожило.

— Прекрасно. Это я уже чувствовала носом.

— Ещё выяснил, что сосед стал удивительно часто интересоваться ценой леса и бродов.

— А это уже хуже.

Он поднял на неё глаза.

— Я знаю.

Она не сразу отстранилась. Стояла слишком близко, опираясь пальцами о край стола, и только потом заметила, что Иэн смотрит не на бумаги. На неё. На её рот, на выбившуюся из косы тёмную прядь, на щёку, к которой прилипла пыль от дороги.

Марта выпрямилась.

— Ела? — спросил он вдруг.

— Что?

— Вы ела?

Она усмехнулась.

— Это теперь ваша месть? Спрашивать меня моими же словами?

— Может быть. Так ели или нет?

— Кусок хлеба по пути.

— Плохо.

— Не начинайте.

— Я и не начинал. Я просто передам Агнес, что если она ещё раз отпустит вас на полдня без нормальной еды, я спущусь на кухню лично и устрою всем праздник.

— Вот это уже мне нравится, — заметила Марта. — Шантаж через авторитет. Растёте.

Он усмехнулся.

— Сядьте, — сказал он. — Здесь. И расскажите.

— О чём?

— Обо всём. Вы были у реки, у пасеки, в деревне. Я хочу знать.

Она посмотрела на стул напротив. Потом на него.

Потом всё-таки села.

И начала говорить.

О рыбаках. О старом коптильном сарае. О том, как Эван краснел, когда ему предложили стать там хозяином. О том, как Бет уже кипятит воду без напоминаний. О саде. О земле под травы. О том, что пасеку можно поднять, но не сразу. О том, что у Донала слишком много упрямства и слишком мало привычки думать на два дня вперёд.

Иэн слушал молча.

Иногда задавал один-два коротких вопроса. Иногда усмехался. Иногда мрачнел.

Когда она дошла до истории с колодцем, он сказал:

— Верёвку надо было менять ещё осенью.

— Да. Но никто не хотел.

— Никто не думал.

— Именно.

Она говорила, а он смотрел так, будто впитывал не только слова, но и саму её манеру — этот сухой, злой, живой способ раскладывать мир на части и тут же собирать обратно в порядок.

— Вы не устаёте? — спросил он тихо, когда она замолчала.

Марта откинулась на спинку стула.

— Постоянно.

— Тогда почему не останавливаетесь?

Она посмотрела на него.

Потому что ответ был очевидный. И в то же время такой, который нельзя было произносить слишком легко.

— Потому что если я остановлюсь, все снова начнут жить как жили, — сказала она. — А я уже не могу на это смотреть.

Он медленно кивнул.

Потом очень спокойно сказал:

— Я тоже.

Вот это было важнее всего.

Не флирт. Не взгляд. Не то, как он сегодня стоял у конюшни.

Вот это.

«Я тоже».

Они замолчали.

В комнате было тихо. За окном во дворе кто-то звал мальчишку. У очага потрескивал огонь. От шерстяного рукава её платья пахло дорогой, лошадью и холодным ветром. А от него — тёплой кожей и чистой тканью.

И всё это вместе вдруг стало слишком… домашним.

Слишком настоящим.

Чтобы разрядить воздух, Марта встала.

— Ладно. Теперь неприятное.

— Что ещё? — спросил он с подозрением.

— После еды вы снова встаёте.

— Я подозревал.

— И потом немного бумаг. Но не до ночи. Глаза у вас ещё слишком быстро устают.

— А если я не хочу ложиться днём?

— Тогда будете лежать вечером с больной спиной и дурным нравом.

— У меня и без того дурной нрав.

— Не спорю. Но сейчас он хотя бы полезен.

Иэн вдруг задержал её руку, когда она потянулась за бумагами.

Не сильно.

Просто пальцами за край кисти.

Марта замерла.

— Что? — спросила она тише, чем собиралась.

Он смотрел на неё снизу вверх — и это уже давно перестало делать его слабее. Наоборот. Во взгляде было столько спокойного мужского внимания, что у Марты на секунду пересохло во рту.

— Когда вы говорите о том, что поднимете здесь всё… — сказал он. — Вы правда верите, что получится?

— Да.